Дьявольские куклы мадам Менделип. Все дозволено. Телефон молчит. Тень Шекспира

— Подождите минутку, док, — сказал Мак Канн, который следил за всеми моими движениями. — Вы хотите разрезать эту куклу на части?
Я кивнул. Он сунул руку в карман и вынул острый охотничий нож. Прежде, чем я успел остановить его, он ударил им, как топором, по шее куклы. Он отрезал ее голову, взял ее в руки и стал разглядывать. Выскочила проволочка. Он уронил голову на стол и подвинул ко мне туловище. Голова покатилась. Она остановилась против веревочки, которую он называл лестницей ведьмы. Голова, казалось, повернулась и посмотрела на нас. На одну секунду мне показалось, глаза сверкнули красным огнем, черты лица исказились, выражение злобы усилилось, как на лице живого Питерса в часы его смерти. Я рассердился на себя. Так упал свет, конечно… Я повернулся к Мак Канну и выругался.
— Зачем ты это сделал?
— Вы значите для босса больше, чем я, — ответил он таинственно.
Я не ответил. Я разрезал туловище куклы. Как я и думал, внутри оказался проволочный каркас. Он был сделан из одного куска проволоки и так же хитро, как и тело куклы, причем удивительно точно имитировал строение человеческого скелета. Не абсолютно точно, но очень аккуратно… Не было никаких сочленений. Вещество, из которого была сделана кукла, было удивительно эластичным. Казалось, я режу что-то живое. И это было… ужасно.

Пока они осматривали Уолтерс, Хоскинс вернулся и сказал, что он выделил светящийся корпускул. Я попросил обоих врачей пойти с Хоскинсом и сказать мне потом свое мнение. Они вернулись несколько озабоченные и взволнованные. Хоскинс, говорили они, показал им лейкоцит, содержащий «фосфоресцирующее ядро». Они смотрели в микроскоп, но не нашли его. Сомерс серьезно посоветовал мне проверить У глазного врача зрение Хоскинса. Бартенс сказал ехидно, что он удивился бы меньше, если бы увидел миниатюрную русалку, плавающую внутри артерии.

— Боже мой, Брэйл! — я был шокирован. — Не говорите мне, что вы считаете, будто все восемь отправились к праотцам потому, что они активно захотели этого… и один из них — одиннадцатилетний ребенок.
— Я этого не говорю, — ответил Брэйл. — То, что я чувствовал, было сначала не его волей, а чужой, поборовшей и подчинившей его волю, запугавшей его, проникшей помимо его желания. Черная воля, которой он не хотел или не мог противостоять, по крайней мере в конце…
— Пресвятая дева Мария! — снова пробормотал Рикори.
Я сдержал раздражение и замолчал.
Я уважал Брэйла. Он был слишком умный, здравомыслящий человек, чтобы можно было легко отмахнуться от его идеи.

— Они убиты…
— Бог мой! — прошептал Рикори.
Я повернулся к нему.
— Бросьте биться головой о стену, Брэйл. Какие у вас доказательства?
— Вы уходили от Питерса почти на два часа, а я был с ним от начала до конца. Пока я изучал его, у меня всё время было ощущение, что причина его гибели — в уме, а не в теле, нервах, мозгу, которые не отказывались функционировать. Отказала воля. Конечно, не совсем так. Я хочу сказать, что его воля перестала управлять функциями организма и как бы сконцентрировалась, чтобы убить его.

Отчет врача, наблюдавшего акробата Стенли, был точен. Он упомянул, что «…после смерти пациента странные, очень неприятные звуки издавались его горлом».
Это, видно, были такие же дьявольские вещи, которые наблюдали и мы у Питерса, и если так, то не было ничего удивительного в том, что мое письмо вызвало такие детальные ответы. Я знал врача, наблюдавшего банкира, — самоуверенного, важного, великолепного доктора для очень богатых. «Причина смерти для меня не является тайной, — писал он. — Это наверняка тромб в области мозга. Я не придаю значения гримасам и быстрому окоченению. Вы знаете, дорогой Лоуэлл, что ничего нельзя обосновать на длительности этого явления».
Мне хотелось ответить ему, что тромб явился просто удобным диагнозом для прикрытия невежества врача, но это ни к чему не привело бы.

Зазвонил телефон. Хоскинс ответил и обратился ко мне:
— Это Брэйл, он просит вас наверх, побыстрее.
— Продолжайте, Хоскинс, — сказал я и поспешил в комнату Питерса. Войдя, я увидел сестру Уолтерс с лицом белее мела и закрытыми глазами, стоящую спиной к кровати.
Брэйл наклонился над пациентом со стетоскопом у его сердца. Я взглянул на Питерса и остановился с чувством паники в душе. На его лице опять было выражение дьявольского ожидания, и оно еще усилилось. Пока я смотрел, оно сменилось выражением дьявольской радости. Оно держалось не дольше нескольких секунд. Два выражения начали быстро меняться. Брэйл сказал мне сквозь сжатые губы:
— Его сердце остановилось три минуты назад. Он должен быть мертвым, но послушайте…
Тело Питерса выпрямилось. С его губ сорвался звук — смех, низкий, нечеловеческий, дьявольский. Человек у окна вскочил на ноги, стул его с шумом свалился. Смех замер, тело Питерса лежало неподвижно.

Он пожал мою руку и вышел из комнаты. На пороге его ждала другая пара телохранителей. Они пошли: один впереди, другой позади него. Когда они вышли, я заметил, что Рикори энергично перекрестился.
Я закрыл дверь и вернулся в комнату. Взглянул на Питерса… Если б я был религиозным, я бы тоже перекрестился. Выражение лица Питерса изменилось. Ужас исчез. Он по-прежнему смотрел как бы сквозь меня и внутрь самого себя, но с выражением какого-то ожидания, такого злого, что я невольно огляделся, чтобы увидеть, что вызывает этот взгляд.