Zvaigznes raugas lejup

Сердце его сжималось и холодело. Возможна ли такая жестокость человека к человеку! Сначала - война во имя всеобщего разоружения, ради великого и постоянного мира, ради наступления новой славной эры. А теперь - это! Получай свои жалкие гроши, раб, и трудись в преисподней, в поту, в грязи, в опасности. Бери их - или умирай с голоду! На Инкерманской террасе умерла в родах женщина, и доктор Скотт, прижатый к стене следователем, поставил диагноз, который в официальном протоколе был приведен в смягченном виде: "Смерть от недостаточного питания". Маргарин и хлеб; хлеб и маргарин; а иногда ни того ни другого. Вот и расти крепкого сына во славу империи!

Важно, чтобы люди оставались стойкими. Нас окружает такая чертова уйма всяких соблазнов и окольных путей, что, если не быть очень осторожным, пропадешь. Ничто так не выявляет слабостей человека, как общественная деятельность. Личные интересы, честолюбие, отвратительный эгоизм и корыстолюбие – вот где проклятие, Дэви. Возьмите, к примеру, нашего Беббингтона. Вы думаете, он очень печется о нуждах тех двадцати с лишним тысяч дерхэмских шахтеров, которые послали его в парламент? Да ему на них решительно наплевать! Он печется только о себе самом. Если бы вы знали все то, что знаю я, вас бы это убило. Вот вам другой пример – Чалмерс. Боб Чалмерс пришел сюда, четыре года тому назад, настоящим фанатиком, энтузиастом. Он со слезами на глазах клялся мне, что добьется семичасового рабочего дня для ткачей – или умрет в борьбе за это. И что же? Семичасовой рабочий день до сих пор в Ланкашире не введен, а Боб... Боб не умер. Он живехонек. Им овладела золотая лихорадка. Связался с компанией Клинтона, добывает нужные им сведения и загребает деньги в Сити. Та же история с Клегхорном. Но этот гонится не за деньгами, а за высоким положением в обществе. Он женился на даме высшего света. И теперь он пропустит какое угодно заседание, чтобы пойти на премьеру в Вест-Энде со своей аристократкой-женой. Я стараюсь быть терпимым, но, уверяю вас, Дэвид, все это может довести человека до отчаяния. Я тоже не святой, но, видит бог, я человек честный. Поэтому я от всей души рад, что вы зарылись здесь и стараетесь вести жизнь простую и честную. Не уклоняйтесь с этого пути, голубчик мой, ради бога, держитесь!
Никогда еще Дэвид не видел Гарри в таком волнении. Но это продолжалось только одну минуту. Он быстро овладел собой, и обычная невозмутимость вернулась к нему:
– Рано или поздно Вы столкнетесь с этим. Вы попадете в атмосферу разложения, как попадает шахтер в атмосферу рудничного газа. Здесь все заражено ею, Дэвид. Зайдите в буфет палаты общин. Посмотрите, с кем вы там пьет. Понаблюдайте Беббингтона, Чалмерса, Диксона. Я знаю, что говорю сегодня языком какой нибудь благочестивой брошюры, но все, что я говорю – святая истина. Главное – быть честным с самим собой, а тогда на плевать, что бы ни случилось.

В школе он чувствовал себя плохо. Они раньше знал, что быть педагогом – не его призвание, для этого он слишком несдержан, слишком нетерпелив. Он мечтал переделать мир. И, превратившись в наставника нормального 3 «а» класса, переполненного мальчиками и девочками не старше девяти лет, неряшливыми, перемазанными в чернилах, сознавал всю иронию такого начала. Его приводила в неистовство трещавшая по всем швам система преподавания, регулируемая звонками, свистками и палкой, он ненавидел «Торжественный марш», который барабанила на рояле мисс Миммс, учительница в соседнем 3 «В» классе, и ее кислое: «Итак, дети!..», чуть не пятьдесят раз в день доносившееся из-за тонкой перегородки. Как и в то время, когда он был репетитором младших школьников, он жаждал изменить всю учебную программу, выбросить те идиотские, никому не нужные вещи, которым придавали такое значение приезжавшие в школу инспектора, не мучить детей битвой при Гастингсе, широтой и долготой Капштадта, зубрежкой наизусть названий городов и дат, заменить скучную хрестоматию сказками Ганса Андерсена, расшевелить детей, разжечь едва теплившийся в них интерес к учению, дать работу не столько их памяти, сколько уму. Но, конечно, все его попытки, все предложения встречали самый холодный прием. Не было такого часа, когда он не ощущал бы, что чужд всему окружающему. То же самое было и в учительской: он чувствовал себя здесь чужаком, коллеги относились к нему холодно, старая дева Миммс просто замораживала его. Он не мог не видеть и того, что Стротер, директор школы, терпеть его не может. Это был усердный чиновник, окончивший университет в Дерхэме со степенью магистра словесности, нудный и суетливый педант. Густые черные усы и неизменная черная пара придавали ему начальственный вид. Он был раньше помощником заведующего в старой школе и знал все о Дэвиде, о его происхождении и семье. Он презирал Дэвида за то, что тот когда-то работал в шахте, что он не имел степени бакалавра. К тому же его злило, что Дэвида ему навязали против воли, и он обращался с ним сурово, пренебрежительно, старался, где мог, причинить неприятность. Если бы заведующим был мистер Кэрмайкл, все сложилось бы иначе. Но Кэрмайкл, также домогавшийся этой должности, потерпел неудачу. Он не имел нужных для этого связей. Возмущенный, он занял место учителя в сельской школе в Уоллингтоне. Дэвид получил от него длинное письмо, в котором он просил поскорее навестить его и проводить у него иногда свободные дни – субботу и воскресенье. В письме чувствовался пессимизм человека, впавшего в полное уныние. Дэвид же пока не унывал. Он был молод, полон воодушевления и решимости пробить себе дорогу. И, шагая по Лам-стрит, подгоняемый резким ветром, он мысленно давал себе клятву избавиться от школы на Бетель-стрит, от того ничтожества Стротера и добиться чего-нибудь получше. Случай должен представиться рано или поздно, и он ни за что его не упустит.