Моя жизнь

Тогда я понял, что в России не имеют права на жизнь не только евреи, но и великое множество русских, что теснятся, как клопы по углам.

Нигде не было мне так вольготно как в камере, куда меня привели облачённым в арестантскую робу, предварительно раздев догола

Если Ты есть, Боже, сделай так, чтобы я вдруг стал весь голубой или прозрачный, как лунный луч, всели в меня рвение, спрячь меня в алтаре вместе с Торой, сделай что-нибудь ради нас, ради меня

Молоко было ненастоящее, хлеб тоже. Молоко, как разведенный крахмал. Хлеб из овсяной муки, табачного цвета, с отрубями.

Может, таким и должно быть молоко революционной коровы?

Мои познания в марксизме не шли дальше того, что Маркс был еврей и носил длинную седую бороду.

Лучше буду думать о близких: о Рембрандте, о маме, о Сезанне, о дедушке, о жене.

Надо ли вообще говорить об отце?
Что стоит  человек, который ничего не стоит? Которому нет цены? Вот почему мне трудно подыскать слова.

Ребенок — не хрустальная ваза. Жена закутала малышку с головой, чтобы она не простудилась.
— Оставь хотя бы рот, надо же ей дышать, — сказал я.
Когда мы добрались и развернули сверток, то вскрикнули оба разом и вместе с малышкой — она была распаренная, разъяренная, и дышала, как вулкан.
— Вот видишь!

Теперь мне стыдно. Я хотел мальчика, а родилась ты.

Я ничего не понимаю ни в людях, ни в собственных картинах.