The Dogs and the Wolves

Знаешь, сейчас, когда наступила весна, все не так сильно, но этой зимой… Есть время года, когда ночь наступает так рано. Иногда, в четыре часа, так как я работала с самого утра, а мне нужно было потом встретиться с тобой, я ложилась ненадолго, чтобы не выглядеть слишком усталой и разбитой. Но в этот час дети выходили из школы, и я думала, не могла не думать об этих женщинах, спешащих в сумерках под дождем за своими маленькими девочками. Ты не представляешь себе, что бы я отдала, чтобы оказаться на их месте… Ты не знаешь, – взволнованно повторила она, – и как в детстве я представляла себе свою любовь к тебе, свою жизнь с тобой, так и сейчас, в четыре часа, я представляю, что мне нужно спешить, что надо не забыть бутерброды или дождевик, если на улице мокро, и что я возвращаюсь домой, держа за руку ребенка. Но я думаю, что это невозможно. Бог создал меня не для этого. Он создал меня для того, чтобы я жила на задворках настоящей женской жизни, чтобы находила свою радость и свою боль за пределами тех путей, которыми идут женщины.

– Да, но я, – мягко сказала Лоранс, – я хотела бы воспитать своего сына таким, чтобы он мог переносить испытания, был способен на самопожертвование, владел собой и собственным телом, понимаете? «Да, – думала старая дама, – легко так говорить, представлять такое будущее для своих детей, когда знаешь, что никто и ничто им не угрожает. Но я… Прежде всего я должна была защитить своего ребенка, а самое главное, еще до меня тысячи женщин одной крови со мной должны были уберечь своих детей от жестокого обращения и голода, от несправедливой ненависти, эпидемий и нищеты… Эта печать лежит и на нас, этот страх навсегда; но как может эта чужачка, дочь счастливого народа, меня понять?»

Ему было все равно, куда и в какие края он приехал – приезжая в ту или иную страну, он оставался равнодушным, а уезжал без сожаления. С самого детства ему при каждом удобном случае давали понять и почувствовать, что он не принадлежит никому и ничему. Что ж, им это удалось. (Думая обо всех остальных людях, Бен всегда называл их они – не совсем враги, уж точно не друзья, а какие-то непонятные создания.) Да, им удалось сделать из него удивительно свободное существо, избавленное от всех связывавших его пут. Тем лучше, что он ни к чему не был привязан, потому что если в Бене когда-нибудь проснется страсть к обладанию, ее будет нелегко утолить или забыть.

Гарри заметил с необычной для него ласковостью: – Вы никогда не были счастливы, бедная девочка. Она бросила на него озадачивший его проницательный и иронический взгляд: – Вы тоже. – Что вы имеете в виду? – Я свободна. Я могу работать весь день, если захочу, или лежать в постели и ничего не делать, и никто не будет беспокоиться и спрашивать, не заболела ли я. Я могу гулять вдоль Сены после обеда, чтобы смотреть на то, какого цвета вода, и знаю, что никому во всем Париже не будет дела до того, жива я или мертва, вернусь я вечером домой или нет. – И вы считаете, что это счастье? – с интересом спросил он. – Во всяком случае, это единственное, что я знаю и могу порекомендовать другим, – ответила она, улыбаясь. – А ваш муж? – Он всегда в разъездах. По несколько месяцев подряд я не знаю, где он и что делает. Как бы то ни было, он по-прежнему мой единственный друг. – Теперь у вас есть еще один, – пробормотал он, коснувшись ее руки. Он был глубоко тронут. Если с Лоранс он с тревогой прислушивался к каждому слову, которое она произносила, и тщетно пытался себе представить, о чем она молчит, то здесь слова были не нужны: то, как она говорила, как смотрела на него, открывало ему самую суть ее души.

Однако месяцы шли, а она все никак не могла решиться. В чем смысл? Что за ребячество… Прежде всего важно было не подкармливать эту мечту, которая мало-помалу растворялась, становилась безопасной, наполовину реальной, наполовину порождением воображения. По мере того как она взрослела, она отрывалась от нее, как забывают книгу, прочитанную и горячо любимую в детстве. Ее по-прежнему любят, но тогда в нее верили, а теперь понятно, что это была всего лишь сказка, выдумка, несбыточная мечта, меньше, чем ничто… Только бы не думать о нелепом ожидании под дверью, которая навсегда останется для нее закрытой, только бы не воскресить случайно в памяти конкретную деталь, очертания лица, голос, взгляд, которые вдруг воссоздали бы сон, придали бы ему плотность, блеск, привкус реальности.

До сих пор она просто разглядывала окружающий мир с любопытством, свойственным умному ребенку, но это никогда не доставляло ей какого-то особенного удовольствия. А тут вдруг она почувствовала настоящее наслаждение. Острое и нежное, оно пронзило ее, словно стрела. Она вдруг впервые увидела чудесный цвет неба, сиреневый и фисташковый, как мороженое; было еще светло, но в небе уже плыла луна – бледно-желтая, без ореола, а на горизонте было видно легчайшие мягкие облачка, и казалось, что луна их вдыхает и они растворяются в ней.