Санкт-Петербургские вечера

Чтение («Санкт-Петербургские вечера» Жозеф де Местр) должно повергнуть всякого честного начитанного человека в глубокое уныние. Как мало и плохо мы знаем, как много в нас гордости и напыщенности! Ну, ничего, гордым и напыщенным Жозеф де Местр носики –то утрет! И не потому вовсе, что стиль рассуждений покажется нам «средневековым» или беседующие герои –Граф, Кавалер, Сенатор-скушными, а потому, что до этого писателя нужно еще до-рас-ти. Впрочем, если вы читали и поняли все у Локка и Бэкона, легко процитируете Оригена и Цицерона, знаете Библию, псалмы и Нагорную проповедь, терпеть не можете Вольтера и извиняете Ж.Ж.Руссо-смело читайте де Местра. Будет что обсудить…

-Дамы, без сомнения, любезны, и чтобы не одичать, нужно жить рядом с ними; имеет свои достоинства и многолюдное общество…Но когда все обязанности, налагаемые обычаем, исполнены, я нахожу вполне уместным, чтобы мужчины собирались порой для рассуждений- пусть даже и за столом… -Когда же измученное сердце просит отдыха, на помощь приходит чтение. Все мои книги здесь, под рукою: ведь я обхожусь немногими, ибо давно убежден в бесполезности множества сочинений, до сих пор пользующихся высокой репутацией… -Паскаль где-то замечает: последнее, что мы обнаруживаем, сочиняя книгу,- это то, что следовало поставить в ее начале… -Блага и несчастья-род лотереи, в которой каждый может вытащить белый или черный билет… Вопрос нужно ставить по другому: почему в земной жизни праведник не избавлен от несчастий, постигающих преступника, а злой не лишен тех благ, коими может наслаждаться праведник? …Апостолы Его неустанно повторяли нам заповедь л необходимости быть Ему подобными…человек, однако, допускает двойную ошибку в отношении Господа: либо уподобляет Его самому себе, приписывая Богу наши страсти, либо заблуждается еще более оскорбительным образом, отказываясь признавать в себе черты божественного первообраза…Не станем бояться вознестись слишком высоко и нанести ущерб представлению, которое должно нам иметь о божественной бесконечности… Мы-образ Божий на земле, и все, что есть в нас благого- его подобие… В нравственном своем отупении люди находят …ужасающую прелесть, которая на деле есть страшное наказание. И уже бесполезно толковать им о том, чем они стали и чем им следует быть. Они окунаются в божественную атмосферу-и отрекаются от подлинной жизни…Таков человек, отвергший молитву… -Человек, несмотря на свою испорченность, сохраняет явные знаки божественного происхождения… Это-из беседы четвертой, а таких бесед-одиннадцать в книге. Самому мне еще не раз придется к ним обратиться, «несмотря на свою испорченность».

Да, о том, что следовало бы поставить в начале: Де Местр провел в России 14 лет, с 1803 по 1817 гг. и оказал существенное влияние на политику Министерства народного просвещения, резко критикуя российскую систему образования и воспитания, проникнутую, с его точки зрения, духом галломании и примитивного подражательства западноевропейским образцам. Он усматривал крайнюю опасность для государства российского в существовании того слоя, который возник в результате влияния модных западноевропейских идей и который значительно позже Солженицын назвал «образованщиной». Полуобразованные дворяне-галломаны(почитатели Франции ) представляли по сути подрывной элемент, как минимум, преисполненный оппозиционного духа и воинствующего аморализма: «Умы их извращены и преисполнены гордыни, им родина опротивела, они вечно порицают правительство, преклоняются перед иностранными вкусами, модами и языками и готовы ниспровергнуть все то, что презирают, т.е. все на свете. Другое страшное последствие, вытекающее из этой научной мании, заключается в том, что правительство, нуждаясь для осуществления ее в профессорах, постоянно принуждено обращаться за ними в иностранные государства; а так как люди истинно-образованные и нравственные редко оставляют свое отечество, где их почитают и награждают, то одни только люди посредственные, и к тому же не только развратные, но и совершенно испорченные являются на Север предлагать за деньги свою мнимую ученость. Особенно теперь Россия ежедневно покрывается этою пеною, которую выбрасывают на нее политические бури соседних стран. Перебежчики эти приносят сюда одну наглость и пороки. Не имея ни любви, ни уважения к стране, без связей домашних, гражданских или религиозных, они смеются над теми непрозорливыми русскими, которые поручают им все, что есть дорогого у них на свете, они спешат набрать довольно золота, чтобы привольно зажить в другом месте, и, обманув общественное мнение кое-какими публичными опытами, которые истинным судьям представляются жалкими образцами невежества, возвращаются на родину, чтобы издеваться над Россиею в дрянных книжонках, которые Россия еще покупает у этих же бездельников, – пожалуй, даже переводит. Теперешнее положение тем более опасно, что, благодаря крайне прискорбному предрассудку, в России негласно принято смотреть на нравственность, как на нечто совершенно отдельное и независимое от преподавания…»

Первые три страницы первого диалога замечательны: в стиле, который в 20-м веке будет использовать в своих книгах Кришнамурти и в котором Джозеф Конрад открывает "Сердце Тьмы", Местр перед началом беседы красиво и с любовью описывает место, где этот диалог происходит. В их случае это лодка, плывущая по реке Нева, из которой он в компании русского сенатора и «кавалера» наблюдает за красотой вечернего Петербурга, описывая, как уже в то время (1809 г) река была наполнена иностранными судами, привозящими из заморских стран апельсины, лимоны и ананасы.

Но про сам диалог хочется сказать только одно: это один из лучших на моей памяти примеров метафизики и моральной философии в самом худшем исполнении.

Первый диалог на ~20 страниц (мне хватило терпения только его прочитать) начинается с сарказма одного из его русских друзей: «если Господь и карает уже в этой жизни, то, во всяком случае, делает он это не торопясь». Весь диалог дальше строится вокруг теодицеи Местера, его попытке объяснить своим русским друзьям, что есть на свете люди плохие, а есть люди хорошие, как мы с вами; и те и другие страдают, и часто степень их страданий ортогональна степени творимого ими зла, но именно так и должно быть, и что Бог по определению есть, но он тут ни при чем и винить его за это никак нельзя, и т.д и т.п.

Местра совершенно справедливо называют одним из контрпросвятителей (сторонника авторитета церкви и роялиста, в противовес рационализму и анти-клерикализму), тем не менее в этом диалоге лучший его аргумент для оправдания имперской власти - фактически пересказ основной идеи Хоббса: «Весь род людской удерживается в границах порядка наказанием, ибо не найти на Земле невинности, а лишь страх перед карой... на Земле существует зло, и действует оно беспрерывно, а значит, его должно беспрерывно обуздывать карой... меч правосудия никогда не входит в ножны, он всегда должен... угрожать» (цитата Местра).

Долго он рассуждает про роль и сущность Провидения, цитирует Сенеку, но не упоминает про «Медитации» Марка Аврелия - дневник римского императора, где тот за полторы тысячи лет до Местера описал роль Провидения намного интереснее и приписывая этой силе значительно меньше метафизической чуши, чем делает тут Местер.

Местр цитирует и Паскаля, но не упоминает Лапласа, который за несколько лет до написания Местром этой книги сказал Наполеону: «мне не требовалось прибегать к гипотезе наличия Бога (чтобы описать законы, по которым движутся небесные тела)». Местр же пытается всунуть бога в свою философию с таким же, мне кажется, рвением и искусством, с каким в известном анекдоте абитуриент в полицейское училище пытается на экзамене вставить кубик в треугольное отверстие.

В целом было ощущение, что читаешь не реального философа, а Панглосса: что все к лучшему в этом лучшем из возможных миров, что страдания необходимы для общего блага (Местр: «вообразите, что у вора, в то самое мгновение, когда он совершает кражу, в силу некоего божественного закона должна отпасть рука, - но тогда люди будут воздерживаться от воровства... в итоге моральный порядок совершенно уничтожится» - what?!?...) и т д. Вольтер написал "Кандида" за пол-века до этого диалога Местра, и конечно же Местер должен был эту книгу прочесть. Как он при этом не замечал карикатурности своих силлогизмов?

Хотя у него есть несколько известных хороших метких цитат, то, что в целом про него сейчас никто уже ни у нас, на за рубежом не помнит и никто его не читает, мне кажется понятным и оправданным.