Тайна голландских изразцов

Вырулив из центра, машина поехала замызганными окраинами – уродливыми, грязными, с разрисованными непристойными рисунками полуразрушенными зданиями. Тротуары были усеяны мусором, на улицах, впрочем, не сильно многолюдных, не было видно ни одного европейского лица: женщины ходили в чадре, мужчины – в окладистой бороде, лица их были угрюмы. Маша облегченно вздохнула, когда они перебрались через окружную дорогу и постепенно въехали в совершенно, казалось, иной город, где даже дождь потихоньку сошел на нет. Приспустив стекло, Маша с любопытством оглядывала тихие улицы, усаженные пятнистыми платанами, прислушивалась к пению невидимых птиц. За невысокими изгородями из дрока высились солидные дома, увитые плющом. У подъездных дорожек стояли дорогие автомобили, газоны были ухоженными, иногда на них попадались дети – сплошь светлоголовые, и собаки – сплошь лабрадоры. Маша с интересом вглядывалась в эту пастельную пастораль: так жила состоятельная европейская буржуазия. Это была «уходящая натура» – теперь, в начале двадцать первого века, вовсе не люди в чадре и в бородах обитали в своих огороженных гетто. Теперь, думалось Маше, все с точностью до наоборот. Небольшие предместья – оазисы стабильного европейского бытия, а вокруг расползается абсолютно североафриканская жизнь.

Андрей с традиционным командировочным портфелем (две рубашки и две пары носков – больше двух дней он в Екатеринбурге задерживаться не собирался) вышел на привокзальную площадь перед зданием аэропорта Кольцово. Здание было современно безличным, спасал лишь ВИП-терминал, так называемый Шпиль, относительный шедевр еще сталинской архитектуры. Молодой курносый сержант, чернобровый, кареглазый, стриженный под ноль, ожидавший его в служебной машине, представился: «Сержант Котов» – и, узнав, что приезжий капитан собирается сразу в места не столь отдаленные, расстроился.
...
– Так это… – явно удивился сержант вопросу. – ИК как ИК, все на месте: километрах в пяти от Серовского тракта, деревня Верхние Ляли – смешное название, да? Там автобус ходит, от автостанции до зоны. Ну и поездом можно. Строгий режим. Там всех тварей по паре – и убийцы, и насильники, и ворье-рецидивисты. Начальник – полковник Анищенко, врать не буду, лично не знаком. Но у нас тут, на Урале, тюрем… – Он махнул рукой. – Еще с пересыльно-каторжных времен. Мало кто не сидел, а если сам не сидел, то в семье-то точно… Что еще? «Промка» – там, где зэки работают, большая, как на 12-й в Тагиле, – там и столовка имеется для зэков трудящихся.

– Видите ли, Маша, – откинулся на стуле д’Урсель, – я в некотором роде считаю себя герольдом. Хотя моим предкам, известным с XII века, вряд ли бы понравилось такое сравнение. – Он улыбнулся в усы. – Герольды часто были пьяницами, да и вообще трубадурного типа личностями, ленивцами, понимающими толк лишь в гербах и знатных семействах. Они путешествовали за рыцарскими турнирами и зарабатывали себе на жизнь исключительно этими своими познаниями. Ведь обычно собственно турниру предшествовала продолжительная, как бы сказали сейчас, презентация. Участвующих в соревнованиях рыцарей представляли глашатаи, делая рекламу их разнообразным достоинствам – от военной удали до древности рода. Да и вообще гербы изначально были связаны с хорошей дракой: во времена крестовых походов, когда они, собственно, и появились, лица было не разглядеть за забралом, и только по щиту с гербом да попоне определенных цветов на лошади можно было понять, с кем, собственно, имеешь честь биться. Вроде того, как сейчас на конференции пришпиливают бейджик с именем и фамилией. Поэтому я так и люблю самые древние гербы – они лаконичны, как ваш черный квадрат Малевича. Их должно было быть видно издалека, чтобы не ошибиться в противнике. Это потом уже стали усложнять и по металлу, и по финифтям…

И много чего другого, но для мальчишеского воображения хватало и этих сокровищ, плывших на борту «Святого Михаила» и похороненных в 1747 году близ Науво, городка в южной Финляндии. А совсем рядом – знаменитая «Фрау Мария» с грузом бесценных полотен, заказанных императрицей для Эрмитажа и Царского Села, каждое запаковано в свинцовую колбу и залито воском. Мастера «золотого века» – Ван Бален, Герард Терборх, Ян ван Гоен, Андриан ван де Вельде, Брейгель и, возможно, Рембрандт и Вермеер – с еще не потемневшими красками, такими, каких уже не увидишь ни в одном музее мира: яркими, как в день творения. Вот что почти три столетия лежало на дне морском в потерпевшем крушение двухмачтовом флейте.