Девяносто третий год

– Дантон – страшен, Робеспьер – непреклонен, Сен-Жюст – непримирим, Марат – неумолим. Берегись, Говэн! Не пренебрегай этими именами. Для нас они стоят целых армий. Они сумеют устрашить Европу.

– А может быть, и будущее, – заметил Говэн.

Мать чем-то близка к животному, и потому она так возвышенно прекрасна. Материнский инстинкт есть инстинкт в самом божественном смысле этого слова.

В слепоте матери есть что-то от ясновиденья.

Одержимый страшен своей молчаливостью. И можно ли заставить одержимую горем мать прислушаться к голосу рассудка? Материнство замкнуто в самом себе; с ним нельзя спорить.

Ведь мечта быстрокрыла.

Между священником и кентавром существует таинственное сходство, ибо и священник – человек только наполовину.

Маркиз де Лантенак: «Нет, на крестьянина надежда плоха. Без англичан нам не обойтись».

Паника склонна все преувеличивать. (...). Крестьянин в страхе кидается в бегство.

Бегство вандейцев было поистине паническим.

Трагическая глухота. Вандейский мятеж был зловещим недоразумением.

– Лошадь имеет право устать, человек – нет.

Бретань – завзятая мятежница. (...). Бретань всегда вела одну и ту же войну, противопоставляла себя центральной власти.

В итоге же Вандея послужила делу прогресса, ибо доказала, что необходимо рассеять древний бретонский мрак, пронизать эти джунгли всеми стрелами света.

Катастрофы имеют странное свойство – делать на свой зловещий лад добро.

Совесть может быть гигантом, и тогда появляются Сократ и Иисус; она может быть карликом – тогда появляются Атрей и Иуда.

А вершина и низина по-разному воспитывают человека.

Гора – это цитадель, лес – это засада; гора вдохновляет на отважные подвиги, лес – на коварные поступки. Недаром древние греки поселили своих богов на вершины гор, а сатиров в лесную чащу. Сатир – это дикарь, получеловек, полузверь.

Конвент - ничто в истории несравнимо с этим собранием людей: оно – сенат и чернь, конклав и улица, ареопаг и площадь, верховный суд и подсудимый.

Конвент провозгласил аксиому: «Свобода одного гражданина кончается там, где начинается свобода другого».

В том самом котле, где кипел террор, сгущалось также бродило прогресса. Сквозь хаос мрака, сквозь стремительный бег туч пробивались мощные лучи света, равные силой извечным законам природы.

Когда Конвент выносил смертный приговор Людовику XVI, Робеспьеру оставалось жить 18 месяцев, Дантону – 15 месяцев, Верньо – 9 месяцев, Марату – 5 месяцев и три недели, Лепеллетье Сен-Фаршо – один день.

Как коротко и страшно дыхание человеческих уст.

Какому бы вопросу ни было посвящено заседание Конвента, в глубине незримо подымалась тень, отбрасываемая эшафотом Людовика XVI.