Где-то под Гроссето

Свет, знаменитый тосканский свет, плотный, живой, шелковистый, превращающий в музейную драгоценность и деревенскую пыль, и пожилой шестисотый фиат, и даже смертные человеческие лица.

Она просто жила – с великолепной естественностью здоровой кошки, которая и не подозревает, каким сложным зеркальным блеском отливает на солнце её праздничная шубка.

И – р-раз – вкусно, с хрустом открывает книжку, как будто разламывает пополам пирожное безе.

По щиколотку в щекотном солнечном свете.

Половина жизни прошла, господи. И никто не знает, большая или меньшая.

Розы на улице. Огромные, лохматые, как спросонья.

... была прибита литературой и философией так, как иных прибивает непосильное горе. ... Человеческая плесень, паразитирующая на чужих мыслях, на чужих жизнях, чужих словах.

Они именовали себя «интеллектуалами» (самоназвание, такое же бесцеремонное и бесчестное, как самозахват), без конца пили чай и дрянной рислинг по рубль две и говорили, говорили, говорили.

Ника действительно была красивой девочкой, но как-то не конкретно, а вообще. Ее надо было разглядывать. Постигать. Любоваться. Ее хотелось от чего-нибудь защитить. Ну, в крайнем случае — уберечь. Поэтому на улице на Нику обращали внимание не все подряд, а только истинные ценители — старички, пьяницы и творческие анархисты. В общем, люди, раненые жизнью навылет.

Единственное, что делает Лондон выносимым, – это парки.