Национализм. Пять путей к современности

Идея нация укоренилась во Франции главным образом потому, что французская элита XVIII в. находилась в состоянии кризиса, а идея национального патриотизма предлагала средства выхода из него. Французский национализм родился из недовольства и фрустрации самых привилегированных групп общества и стал формой завершения и оттока аристократической реакции. Он появился в результате того, что недовольные аристократы приняли идею государства, развитую и зароненную в их души представителями короны, а потом знать эту идею распространила и переинтерпретировала так, что она смогла быть обращена против королевской власти.

Отсутствие досуга не позволяло и создать массовый рынок, который бы поддерживал эту поглощенность, превращая ее в вид бизнеса. Тем не менее было бы неправильно говорить о том, что культура ценилась меньше, потому что ее считали практически обязательной. Только некоторые формы культуры – художественная литература, философская теология или политика – ценились меньше. У американцев не было досуга, который бы подразумевал наличие времени, для того чтобы читать для удовольствия, а поскольку его не было, то они меньше скучали и, следовательно, меньше испытывали потребность в развлечении.

Для Франции Божественное право королей никакой новостью не было. Французские короли, начиная с XIII в., регулярно и систематически настаивали на своей прямой связи с Господом, минуя Божью Церковь, поскольку не желали, чтобы Рим ограничивал их власть. И собственно, не была новостью сакрализация королевской власти и самой королевской персоны, ибо это было сущностью эффекта роялистской веры (религии). Эта вера, тоже в течение столетий, была цен тральным элементом французского католицизма. Благодаря этому французский королевский дом бессознательно, но к XVI в. очень успешно, освободился от цепких рук Рима, и в то же самое время крепко сжимал своих подданных в своем санкционированном свыше абсолютистском кулаке.

Болезнь французской элиты была основным фактором развития французского национального самосознания и появления нации французов. Это заставило аристократию симпатизировать идее «народ» как носителю суверенности, исконно позитивной по сути. Эта коренная перемена в отношении к народу явилась логическим результатом того положения, в котором знать видела себя в конце XVII в. Привилегии знати, на которых основывалась ее исключительность, становились все незначительней: если говорить о политическом влиянии, то оно было столь же малым, как и у прочих групп населения.

Именно Запад, встреча с Западом возвестила в России новую эру, в которой Россия осознала себя нацией, именно первоначально успешное вхождение России в западный мир дало патриотам первые основания для национальной гордости, и именно перед Западом они эту гордость и испытывали. Запад был неизгладимой, неотъемлемой частью русского национального сознания. Не было бы просто смысла быть нацией, если бы Запад не существовал. Русские смотрели на себя сквозь очки, сделанные по западной моде, – они мыслили, с оглядкой на взгляды Запада – и его оценка была само собой разумеющейся и необходимой для национального самоуважения и самооценки.

Немецкий национализм совместил в себе две вещи. С одной стороны, это было пието-романтическое мировоззрение, выстраданное и закаленное продолжительным тяжелым положением многих поколений Bildungsbürger, мировоззрение, глубоко проникшее в души грамотных немцев, так что эти немцы стали думать и чувствовать в соответствии с ним. С другой стороны – идея нации, которая хотя и была доступна в течение длительного времени, до тех пор в Германии не пользовалась популярностью. Когда национальную идею наконец приняли, ее неизбежно истолковали в свете пиетически романтического умонастроения и нагрузили совершенно новым значением.

Франция полностью несет ответственность за возникновение германского национализма. Ее вклад в развитие национального духа во времена его нежного младенчества, хотя и несравнимый по важности со вкладом пието-романтического учения, был тем не менее бесценен. Франция дала немцам врага, против которого могли объединиться все слои раздробленного Германского общества, Францию можно было проклинать за все свои несчастья и винить во всех своих разочарованиях и обманутых надеждах. Ненависть к Франции пробудила неуверенный патриотизм в германских сердцах. Она дала этой новой, и только еще разгорающейся страсти причину для существования и центр притяжения.