В стенах города

Гордыня — это некрасивая штука: она, как змея, пролезает там, где меньше всего ждешь

Они сидели у окна, неподвижные и молчаливые, почти как серые предметы мебели — как стол, соломенные стулья, длинные узкие силуэты стоящих вместе кроватей, детская колыбелька, шкаф, комод, трехногий умывальник с тазом и кувшином воды, а позади — маленькая дверца в помещение под лестницей, где прятались кухонька и уборная.

Со вздохом она произносила:
— Эх, все они, мужчины, одинаковы!
Или даже:
— Мужчина — охотник, известное дело.

И во весь вечер, замечтавшись о вещах, которые могли бы случиться в ее жизни, но не случились, она не сказала больше ни слова.

Обе они, впрочем, понимали, что согласие между ними могло сохраняться только так: при условии, что они будут избегать всякого упоминания о той единственной вещи, на которой оно основывалось.

Почти сразу встал вопрос о крещении ребенка.
Едва осознав положение, мать перекрестилась.
— Ты что, с ума сошла? — воскликнула она.

Лида вновь появилась на улице Салингуэрра и опять стала жить в маленькой комнатушке с пыльным деревянным полом и двумя составленными вместе железными кроватями, где провела детство, отрочество и раннюю юность.

более месяца, провела она тогда, лежа в постели, в глубине коридора; и все эти дни только и делала, что смотрела в окно напротив, обычно распахнутое настежь, на листья большой столетней магнолии, возвышавшейся прямо посреди сада.

Если бы его родители хотели и если бы он в дальнейшем не заболел, он бы на ней женился. Наверняка. Что может знать Лида? Что она понимает? Это только я сама могу понять. За двоих.

— Если бы его родственники захотели, — сказала она, — он бы на мне женился.