Две повести о Манюне

Вот и сейчас, когда мсье Карапет сказал нам, что вчера имел разговор с моим дедом, мы сильно напряглись.
— Снова поссорились, — шепнула мне Манька.
— Ага, — пригорюнилась я.
— Мы поговорили о Стендале, — продолжал мсье Карапет.
«Красное и черное», — мелькнуло в наших головах.
— О Гюго.
— Поругались, великий он писатель или шарлатан.
— О Бунине.
— Восторгались.
— О Маяковском.
Маня вцепилась мне в руку.
— Сейчас скажет про Маркса, — шепнула она одними губами.
— «Капитал» обсудили.
Все! Можно было собирать свои манатки и уходить.

— Зачем курага? — Мамед обиженно поджал губы. — Посмотри, какой отборный продукт!
— Ты мне зубы своим замшелым продуктом не заговаривай, — встопорщилась Ба, — я у тебя цену спросила!
— Тебе, Роза, за рубль восемьдесят отдам!
— Рубль, или мы с тобой расходимся как в море корабли, — Ба достала из сумки кошелек и потрясла им перед носом Мамеда.
— Роза, — заплакал мужичок, — какой рубль, о чем ты говоришь, все по два продают! Рубль семьдесят, и считай, что я тебе сделал царский подарок!
Ба убрала кошелек в сумку.
— Рубль пятьдесят, — забеспокоился Мамед. — Роза, ты меня режешь без ножа!
— Пошли, девочки, — сказала Ба и величественно поплыла к выходу.
— Рубль сорок! — Мамед побежал за нами, крикнул кому-то на ходу: — Присмотри за прилавком.
Ба плыла сквозь толпу, как атомный ледокол «Ленин». Мы семенили за ней, боясь отстать и потеряться. Манька вцепилась в подол платья Ба, а другой рукой пошарила за спиной и поймала меня за локоть.
— Рубль двадцать, и это только потому, что я тебя сильно уважаю, — голос Мамеда потонул в гаме толпы.
Ба неожиданно резко остановилась, мы врезались ей в спину. Но она этого даже не заметила. Она обернулась, на лице ее сияла победная улыбка.
— Рубль десять, и я, так и быть, возьму у тебя семь килограммов твоей алычи!

Вы знаете, какое восхитительное печенье пекла Ба? Я больше никогда и нигде в жизни не ела такого печенья. Оно было хрупкое и тоненькое, почти прозрачное. Берёшь аккуратно двумя пальцами невесомый песочный лепесток и испуганно задерживаешь дыхание - иначе ненароком выдохнешь, и он разлетится в пыль. Нужно было отломить кусочек и подержать его во рту - печенье моментально таяло, и язык обволакивало щекочущее тепло. И только потом, по маленькому осторожному глоточку, можно было это сладкое счастье отправлять себе прямиком в душу.

— Посмотри, что мы нашли, — Манюня сунула ей под нос птенца.
Ба недоверчиво оглядела нашу находку.
— Зря вы его взяли, он уже практически дохлый, — проворчала она.
— Ну Ба! — возмутилась Манюня. — Ничего он не дохлый, смотри, — она ткнула пальцем в птенца, тот поморщился всем тельцем и задергал лапками. — Видишь? — победно сказала Манька. — Мы его спасли, а теперь будем кормить-поить-выхаживать! Ба, что мы можем ему дать?
Ба ни минуты не раздумывала.
— Можете откопать дождевых червей, хорошенько их разжевать и скормить этой дохлятине, — язвительно проговорила она.
— Фуууууу, Ба! — смешно наморщила носик Манька. — Представить даже противно. Вот если бы ты нам помогла…
— Ты мне предлагаешь самой разжевать червей? — Ба ненадолго оторвалась от теста.
— А ты можешь? — Манька нетерпеливо запрыгала на одной ноге. Несчастный птенец трясся в ее руке безвольным комочком.
— Мария, — Ба глянула на Маньку поверх очков, — ты соображаешь, что говоришь?

Сначала она поволокла нас в ванную, где минут двадцать отогревала наши продрогшие чресла в крутом кипятке. Потом, когда в ванной отчетливо запахло консоме из детятины, она вытащила новую натуральную мочалку (акцентирую ваше внимание на слове «новая», потому что, если кто мылся натуральными мочалками, тот до сих пор недоумевает, почему ООН в своей Конвенции против пыток не наложила вето на мытье детей новыми натуральными мочалками). Итак, НОВОЙ натуральной мочалкой Ба отшлифовала наши тела так, что мы легко могли сойти, учитывая разницу в росте, за деревянную скалку и деревянный же, например, пестик. Притом, чем громче мы выли, тем усерднее Ба нас растирала.