Nadie quiere saber

Расследование вновь открытых дел имеет свои безусловные плюсы – как с точки зрения теории, так и с точки зрения полицейской практики. Нет никакой нужды разрываться на части, стараясь в срочном порядке сделать и то и се, что непременно требуется, если преступление совершено только что. Не приходится обрабатывать свидетелей, парализованных либо страхом, либо какими-нибудь другими, не менее сильными, чувствами. Нет давления со стороны журналистов… Отчасти это похоже на полезную лекцию в Академии и дает отличный повод хладнокровно пустить в ход свои дедуктивные способности.

- Чтобы расследовать давнее преступление, надо до какой-то степени изменить собственный образ мыслей, само отношение к этой работе. Торопиться тут незачем, потому что убийца не может скрыться. Наоборот, надо двигаться вперед потихоньку, черепашьим шагом – именно потому, что убийца уже и так скрылся. Главное – детали, мелочи. Для начала придется очень много всего перечитать – все бумаги, все предписания, исходящие от судьи, все протоколы и отчеты тех, кто вел расследование в те времена. Читать, перечитывать, анализировать… Любые сомнения облекать в форму конкретных вопросов, собирать воедино и подвергать, в свою очередь, сомнению выводы, которые покажутся вам поспешными.

Я моложе Гарсона, но трудности давно перестали казаться мне каким-то там вызовом; я воспринимаю их исключительно как новые проблемы, и не иначе. Я не из тех женщин, которых подогревает чувство соперничества, которые всегда готовы принять вызов и достойно ответить на него. Мало того, мои мозги отнюдь не увеличиваются в объеме, сталкиваясь со сложными задачами, и я не чувствую в себе чудесного прилива сил, когда предстоит взять очередной барьер. Поэтому мне трудно понять тех, кто все время поднимает для себя планку. И к альпинистам, карабкающимся на снежные вершины, чтобы там замерзнуть, я отношусь как к марсианам, и так же воспринимаю атлетов, которые, добежав до финишной ленты, теряют сознание и валятся на землю. Во мне нет ни их пыла, ни их энтузиазма, я скорее чувствую склонность ко всему научному – назову это так, чтобы меня легче было понять. Людьми науки движет жажда знания, а не тупое упрямство, заставляющее рваться все выше и выше. Разве мадам Кюри открыла радий с воплем: “Я не отступлюсь, хоть вы меня убейте!”? Нет, конечно. С моей точки зрения и, полагаю, с точки зрения мадам Кюри, люди должны чем-то заниматься, двигаться к определенной цели, потому что ими руководит потребность пролить свет на то, что скрыто во тьме. Но если мы уже прибыли в порт назначения, зачем продолжать состязание с самим собой и снова выходить в море – на поиски еще более далеких земель?

Вы так считаете? А вам никогда не доводится остаться наедине с самим собой, Фермин?
– Уж не знаю, во что вы там целитесь, но, по-моему, это упрек морального характера.
– Вы все верно поняли. Я хочу сказать следующее: при любой неудаче главная часть ответственности падает на нас самих. Всегда.
– Это потому, что вы привыкли безжалостно бичевать себя – как монахи в старые времена. Я же просто стараюсь как можно лучше исполнять свой долг, не более того, и ежели что-то не получается, не спешу брать всю вину на себя.
– В жизни так далеко не уедешь.
– Не уедешь, если станешь вечно понукать кнутом собственную совесть. Я отношусь к себе куда снисходительнее, а в результате – и к другим тоже. Поэтому меня все любят.