Цитаты из книги Обрыв

Вы думаете, что быть грубым - значить быть простым и натуральным, а я думаю: чем мягче человек, тем он больше человек.

Оставив себе одну животную жизнь, «новая сила» не создала, вместо отринутого старого, никакого другого, лучшего идеала жизни.

Новое учение не давало ничего, кроме того, что было до него: ту же жизнь, только с уничижениями, разочарованиями, и впереди обещало – смерть и тлен. Взявши девизы своих добродетелей из книги старого учения, оно обольстилось буквою их, не вникнув в дух и глубину, и требовало исполнения этой «буквы» с такою злобой и нетерпимостью, против которой остерегало старое учение.

Иван Иванович — человек, какими должны быть все и всегда. Он что скажет, что задумает, то и исполнит. У него мысли верные, сердце твердое – и есть характер. Я доверяюсь ему во всем, с ним не страшно ничто, даже сама жизнь!

За ним всё стояли и горячо звали к себе - его три фигуры: его Вера, его Марфенька, бабушка. А за ними стояла и сильнее их влекла его к себе - еще другая, исполинская фигура, другая великая "бабушка" - Россия.

Очень жалею, если вам не нравится этот мой "рисунок", но дайте мне свободу рисовать жизнь по-своему.

Теперь август, вечера становятся сыры. Вы делаете продолжительные прогулки-это прекрасно, ничто так не поддерживает здоровья, как свежий воздух и моцион.

- Всё это не ново: но истина должна повторяться.

«Ну, как я напишу драму Веры, да не сумею обставить пропастями ее падение, - думал он, - а русские девы примут ошибку за образец, да как козы - одна за другой - пойдут скакать с обрывов!.. А обрывов много в русской земле! Что скажут маменьки и папеньки!.»

«Тушины - наша истинная «партия действия», наше прочное «будущее», которое выступит в данный момент, особенно когда все это, оглядываясь кругом на поля, на дальние деревни, решал Райский, - когда все это будет свободно, когда все миражи, лень и баловство исчезнут, уступив место настоящему «делу», множеству «дела» у всех, - когда с миражами исчезнут и добровольные «мученики», тогда явятся, на смену им, «работники», «Тушины» на всей лестнице общества...»

- Но в этой тишине отсутствовала беспечность. Как на природу внешнюю, так и на людей легла будто осень. Все были задумчивы. сосредоточенны, молчаливы, от всех отдавало холодом, слетели и с людей, как листья с деревьев, улыбки, смех, радости. Мучительные скорби миновали, но колорит и тоны прежней жизни изменились.

Между тем она, по страстной, нервной натуре своей, увлеклась его личностью, влюбилась в него самого, , в его смелость, в самое это стремление к новому, лучшему - но не влюбилась в его учение, в его новые правды и новую жизнь, и осталась верна старым, прочным понятиям о жизни, о счастье. Он звал к новому делу, к новому труду, но нового дела и труда, кроме раздачи запрещенных книг, она не видела.

А если сократить все это в одно слово, - вдруг отрезвив-шись на минуту, заключил он, - то выйдет: «люблю, как художник», то есть всею силою необузданной.. или разнузданной фантазии!»

- Вот я до логики-то и добираюсь, сказал Марк, только боюсь, не две ли логики у нас!.

- И не две ли честности? - прибавил Райский.

- Да, не пьете: это правда: это улучшение, прогресс! Свет, перчатки, танцы и духи спасли вас от этого. Впрочем, чад бывает различный: у кого пары бросаются в голову, у другого... Не влюбчивы ли вы?