Воскресение

Когда окончился осмотр вещественных доказательств, председатель объявил судебное следствие законченным и без перерыва, желая скорее отделаться, предоставил речь обвинителю, надеясь, что он тоже человек и тоже хочет и курить и обедать и что он пожалеет их. Но товарищ прокурора не пожалел ни себя, ни их.

Самоуверенность его было так велика, что она могла только отталкивать от себя людей или подчинять себе.

Всего хотелось, и ни на что не решался.

Вспомнил себя восемнадцатилетним мальчиком, каким он был тогда, но почувствовал себя таким же, с той же свежестью, чистотой и исполненными самых великих возможностей будущим, и вместе с тем, как это бывает во сне, он знал, что этого уже нет, и ему стало ужасно грустно.

Нет ничего хуже, как признавать себя не в духе.

Без мистического нет поэзии.

То же, что труд его [священника] в суде, состоящий в том, чтобы приводить людей к присяге над Евангелием, в котором прямо запрещена присяга, был труд нехороший, никогда не приходило ему в голову, и он не только не тяготился этим, но любил это привычное занятие, часто при этом знакомясь с хорошими господами.

— Жалко её, — сказала Маслова.

— Известно, жалко, а не лезь.

На глазах его были слёзы, когда он говорил себе это, и хорошие и дурные слёзы; хорошие слёзы потому, что это были слёзы радости пробуждения в себе того духовного существа, которое все эти года спало в нём, и дурные потому, что они были слёзы умиления над самим собою, над своей добродетелью.

Всё ему казалось необыкновенно просто, ясно, несомненно. И при этой узости и односторонности его взгляда всё действительно было очень просто и ясно, и нужно только, как он говорил, быть логичным.

В нем, как и во всех людях, было два человека. Один – духовный, ищущий блага себе только такого, которое было бы благо и других людей, и другой – животный человек, ищущий блага только себе и для этого блага готовый пожертвовать благом всего мира. В

Все было странно Нехлюдову, и страннее всего то, что ему приходилось благодарить и чувствовать себя обязанным перед смотрителем и старшим надзирателем, перед людьми, делавшими все те жестокие дела, которые делались в этом доме

Всегда лучше, чтобы было все ясно.

Человеческое учреждение не может быть совершенно.

"Оттого и разные веры, что людям верят, а себе не верят <... > вер много, а дух один. И в тебе, и во мне, и в нем. Значит, верь всяк своему духу, и вот будут все соединены. Будь всяк сам себе, и все будут заедино"

Между арестантками и арестантами, надзирателями и конвойными так установился обычай цинического разврата, что всякой, в особенности молодой, женщине, если она не хотела пользоваться своим положением женщины, надо было быть постоянно настороже. И это всегдашнее положение страха и борьбы было очень тяжело.

Не общайтесь с людьми, которые у нас содержатся. Невинных не бывает. А люди это всё самые безнравственные. Мы-то их знаем, – сказал он тоном, не допускавшим возможности сомнения. И он точно не сомневался в этом не потому, что это было так, а потому, что если бы это было не так, ему бы надо было признать себя не почтенным героем, достойно доживающим хорошую жизнь, а негодяем, продавшим и на старости лет продолжающим продавать свою совесть.