Цитаты из книги Steppenwolf

Гарри состоит не из двух натур, а из сотен, из тысяч.

Да, как во всех людях его типа, каждое потрясение, каждая боль, каждая скверная житейская ситуация сразу же пробуждали в нем желание избавиться от них с помощью смерти.

Никто никогда не испытывал более страстной потребности в одиночестве, чем он

Ведь именно это я ненавидел и проклинал непримиримей, чем прочее, -- это довольство, это здоровье, это прекраснодушие, этот благоухоженный оптимизм мещанина, это процветание всего посредственного, нормального, среднего.

Степной волк, запрокинул, принюхиваясь, свою острую, коротковолосую голову, повел нервным носом, потягивая воздух вокруг себя, и, прежде чем ответить или назвать свое имя, сказал: -- О, здесь хорошо пахнет.

Ну, взгляни на какое-нибудь животное, на кошку или на собаку, на птицу или даже на каких-нибудь больших красивых животных в зоологическом саду, на пуму ли на жирафу! И ты увидишь, что все они настоящие, что нет животного, которое бы смущалось, не знало бы, что делать как вести себя. Они не хотят тебе льстить, не хотят производить на тебя какое-то впечатление. Ничего показного. Какие они есть, такие есть, как камни и цвета ли как звезды на небе.

- Я вообще подозреваю, что ты принимаешь любовь очень уж всерьез. Ну и люби себе на свой идеальный лад сколько угодно, это твое дело, об этом мне не надо заботиться. А заботиться мне надо о том, чтобы ты немножко понаторел в маленьких, легких, житейских искусствах и играх... [...] О, любить идеально, трагически - это ты, друг мой, умеешь, конечно, как нельзя лучше, не сомневаюсь, что да, то да! Теперь ты научишься любить еще и обыкновенно, по-человечески...

Милый он был человек, милый и славный, и красиво улыбались его большие пустые глаза.

Всякий высокий юмор начинается с того, что перестает принимать всерьез собственную персону.

Несчастье, которое мне нужно и о котором я тоскую, другого рода. Оно таково, что позволит мне страдать с жадностью и умереть с наслажденьем.

Я недоволен тем, что я счастлив, я для этого не создан, это не мое призванье. Мое призванье в противоположном.

Всякое рождение означает отделение от вселенной, означает ограничение, обособление от Бога, мучительное становление заново.

Настоящим страданием, адом человеческая жизнь становится только там, где пересекаются две эпохи, две культуры и две религии. <…> Но есть эпохи, когда целое поколение оказывается между двумя эпохами, между двумя укладами жизни в такой степени, что утрачивает всякую естественность, всякую преемственность в обычаях, всякую защищённость и непорочность!

Гессе Г. Степной волк. СПб.: Азбука-классика, 2005. С. 29

Я мог бы сказать самые умные и тонкие вещи о связях и причинах моего страданья, моей душевной болезни, моего помешательства, моего невроза, эта механика была мне ясна. Но нужны были не знанье, не пониманье, – не их я так отчаянно жаждал, – а впечатления, решенье, толчок и прыжок.

Боже, думал я, теперь, значит, мне надо освоиться здесь и прижиться в этом всегда так старательно избегаемом, так глубоко презираемом мною мире гуляк и искателей удовольствий, в этом заурядном, стандартном мире мраморных столиков, джазовой музыки, кокоток, коммивояжеров!

"Надо бы гордиться болью, всякая боль есть память о нашем высоком назначении

Таким людям, как вы, совсем не к лицу критиковать радио или жизнь. Лучше научитесь сначала слушать!

Пойми, танцевать, если умеешь, так же просто, как думать, а научиться танцевать гораздо легче.

Эти картины – их были сотни, с названиями и без названий – все до одной вернулись опять, и я вспомнил то, что давно забыл за бедой – что они-то и составляют достоянье и ценность моей жизни, что они нерушимы, эти ставшие звездами истории, которые я мог забыть, но не мог уничтожить, череда которых была сказкой моей жизни, а звездный их блеск – нерушимой ценностью моего существованья на свете.

Даже человек умеренно одаренный созревает, пробежав через несколько столетий.