Они неподсудны! Прошедшие через кандалы... и через эту страшную пытку надеждой!.. В них все время теплилось: через пять лет освободят... ну не могут же... через десять лет!.. И не освободили! И загнали на край света!.. И тут дрогнуло: они поняли, что с человеком можно сделать все, что общества нет в стране... а есть власть беспощадная, всемогущая...

Я понял, что в результате принятых мер общество выздоровело настолько, что я уже могу себе позволить быть милосердным... ибо уже не было отбоя от добровольцев на роли палачей! И я сам смягчал наказания суда. Сам. Наступило похвальное единение и молчание в империи. Не потому, что боялись говорить, а потому, что не имели права говорить: нас всех объединяла расправа над мятежниками. Вокруг себя я видел одно рвение. И отцы приводили своих детей к наказанию...

И это было правильно. Ибо это была империя рабов, это было общество, развращенное рабством! И держать такое общество в узде может только страх. Я думал, я в Европе, а это оказалась лишь принарядившаяся Азия. Азии нужен деспот – всего лишь... И каждый день приносил мне сведения о правильности открытия.

Смысл бюрократизма нашего, господа, состоит в незабвенном правиле: никогда ничего не делать ради дела – а только ради резона.

Комедиант, играющий на кифаре, оскорбляющий святыни своего народа, запятнавший себя всеми видами убийств, спокойно разгуливает без охраны по Риму и вот уже второй девяток лет стоит во главе государства. Что из того, что он истре6ил лучших людей? Какое до этого дело обожающей его толпе. Чернь бездельничает, развлекается и, главное, сыта. Что стало с римским народом, который за сытость соглашается жить в крови и позоре! Подлое время!

Ты спрашиваешь, Луцилий, долго ли продлится это страшное время? Я думаю – пока жив Цезарь.

Простым людям всегда импонирует, когда их повелитель увлекается теми же забавами, которые сводят с ума подданных. Это демократично. И способствует популярности.

В какое страшное время выпало нам жить, Луцилий, если мы все время должны выбирать между разными степенями ужаса!

Отмечу любопытную подробность: Тигеллин никогда не появляется на людях. Его никто нигде не видел. Он живет затворником в собственном дворце, ибо болен общей манией всех злодеев – постоянным страхом покушения на свою проклятую жизнь

Да, да, я вижу: в твоих глазах нет страха, смерти, я все вижу. (Обняв Сенеку.) Когда я пришел к власти – у многих в Риме были такие же глаза. Теперь они стали анахронизмом...

На нем был шитый золотом жилет, черный бархатный камзол – и все засмеялись (в постреволюционной Европе исчезли и напудренные косы, и парики, и камзолы, теперь носили мундиры и унылое гражданское платье. Мир стал скучным, а старик – смешным).

Истинно великие люди не могут прожить и дня без смеха и шуток, что бы с ними не случилось. Печальны и надуты только глупцы.

У нас в России все секрет. И ничего не тайна.

А эти тысячные толпы, приходящие глазеть на мучения... Им интересно! Складывается костер из дров и соломы, на него возводят осужденного, привязывают к столбу... Он будет долго мучиться, сгорая живьем, а толпа - смотреть, как корчится в огне несчастная жертва. Иногда мне кажется, что самые гуманные люди - это палачи.

Самые нелепые приказы в России не отменяются, они просто не выполняются.

Люди уже привыкли проклинать тех, кого вчера славили. И отвыкли удивляться.
Они не удивляются, что все вчерашние кумиры Республики – Бриссо, Мирабо, Лафайет, Верньо – объявлены предателями интересов народа. Все эти люди, оказывается, сделали Революцию только для того, чтобы ее погубить! Но и те, кто изобличил их в предательстве, – Шометт, Дантон и прочие – тоже оказались предателями! Предают справа и слева! Предают умеренные и непримиримые!

Екатерина II

И он начал играть на тёмной сцене перед пустым залом. Я стоял, боясь пошевелиться. Это была импровизация. Она длилась добрый час. И, клянусь, там, в темноте, он беседовал с Господом. Если бы мне было дозволено испросить у Творца земную радость, я попросил бы вновь вернуться в тот вечер.

Зачем ночевать на постоялых дворах, если есть вдовы.