Осип Мандельштам: ворованный воздух

К этой книге я присматривалась несколько лет. Можно даже сказать - принюхивалась. Гладила корешок, листала страницы, рассматривала фотографии, вдыхала типографский запах. Но - не читала. Боялась разочарования... "Чёртову фамилию" я впервые услышала в юности. Потрёпанный самиздатовский сборник принёс в школу классный руководитель: "Читайте! Вкушайте настоящую поэзию!" И я вкушала. Сначала взахлёб, потом по строчкам, с наслаждением. Добросовестно переписала стихи в тетрадку, перечитывала, сборник "Камень" почти весь выучила наизусть. Мандельштам исподволь формировал мои поэтические интересы. Узнала о его влюблённости в Цветаеву - и открыла для себя чудный мир цветаевской поэзии и прозы. Прочла посвящённые Ольге Ваксель строки - и нашла её стихи... А дальше Ахматова, Гумилёв, Блок - за акмеизмом пошли символизм, футуризм. Серебряный век стал любимым. Поэтому от книги я ждала не только скупых биографических данных. Хотелось увидеть Мандельштама и как поэта, и как человека. Но к такому я готова не была! Произведение Олега Лекманова превзошло мои ожидания. Во-первых, автор скрупулёзно учёл абсолютно все известные даты хоть сколько-нибудь значимых событий в жизни поэта. Даты рождения Мандельштама и родных, обучения, переездов, ссылок, написания стихов, выступлений, изданий сборников - пробелов нет. Во-вторых, литературовед потрясающе анализирует произведения поэта, подкрепляя рассуждения полновесными цитатами. В-третьих, встречи и поступки Мандельштама описаны с различных ракурсов, высказываниями разных людей, чем подчёркивается неоднозначность его личности. А в-четвёртых и так далее Лекманов опирается на невообразимое количество первоисточников. Страницы пестрят сносками и вкраплениями писем, газетных материалов, воспоминаний, и они чудесно вплавлены в текст. Из своих и чужих слов автор лепит живого Мандельштама: человека, поэта, переводчика - нелепого, непринятого, неприкаянного - и великолепного. Мастерит с большим уважением и огромной любовью - их можно только почувствовать между строк, поскольку в словах истинное отношение тактичного Лекманова к поэту не прорисовано. "Ворованный воздух" - масштабная, удивительная, отличная биография Осипа Мандельштама. Уверена, что не раз к ней вернусь - к любому отрывку, где открою. Для себя. Для души. Для памяти о Мандельштаме.

Я никогда не буду объективна к этой книге - ну, не получится у меня! А все потому что на форзаце греет душу подпись автора и моего научного руководителя в течение трех лет Олега Андершановича Лекманова. Даже если моя жизнь в какой-то момент пойдет совсем в другом направлении от филологии, ОА навсегда для меня останется образцом филолога и преподавателя. Поэтому я предупреждаю: все что будет дальше - сплошной субъективизм!

Я, конечно, знала, какое место занимает Мандельштам в истории литературы до того, как открыла книгу. Но как-то так получилось, что его личность меня мало интересовала. Когда выбирала книгу для памятной подписи от Олега Андершановича, выбрала эту биографию - книга одна из последних, оформлена красиво, да и чем не повод познакомиться с Мандельштамом.

Закрывая книгу сегодня, я получила более чем полное представление о Мандельтаме-поэте, Мандельтаме-человеке и людях, окружавших его в ту эпоху. Иногда я опускала подробные анализы конкретных стихотворений, потому что меня на данный момент это меньше интересовало. Но я знаю одно - это более чем хорошая доказательная биография поэта, который был важной фигурой 20 века, хотя не сразу это и признали.

В общем, сумбурная рецензия на так греющую душу книгу. Читайте, советую!

Училище, как Лицей для Пушкина: “... мать определила восьмилетнего Осипа в петербургское коммерческое Тенишевское училище, где плата за обучение была довольно высокой. … со светлыми классами, большим двором для игр, оранжереей, лабораториями физики, химии и т. д. и даже с двумя театральными залами" (Позже там учился В.Набоков). А какова психологическая подложка там была! Почти как у меня на службе в рабочей картотеке: “... в отчете училища за 1901 год трогательно сообщается, что «по темпераментам в смысле Гиппократа (темпераменту физиологическому), учащиеся делятся следующим образом: 1) Сангвиников 12 чел. или 21,43 %, 2) холериков 14 чел. или 25 %, 3) меланхоликов 14 чел. или 25 %, 4) и флегматиков 16 чел. или 28,57 %». Называли его жидёнком, бывало, Мендельсоном, но “уже «очень скоро» поэт сделался в «Цехе» «первой скрипкой» (по слову Ахматовой)”. Портрет поэта со слов других: Е.Шварц: «Озабоченный, худенький, как цыпленок, все вздергивающий голову в ответ своим мыслям, внушающий уважение». Н.Пунин: «Почему-то все, более или менее близко знавшие Мандельштама, звали его „Оськой. А между тем он был обидчив и торжественен; торжественность, пожалуй, даже была самой характерной чертой его духовного строя». Д.Выгодский: «Непереносимый, неприятный, но один из немногих, может быть единственный (еще Андрей Белый) настоящий, с подлинным внутренним пафосом, с подлинной глубиной. Дикий, непокойный. В равном ужасе от того, что знает, и от того, что не дано знать. После него все остальные – такие маленькие, болтливые и низменные». Э.Герштейн: «Вообще—то он был классического среднего роста, но иногда выглядел выше среднего, а иногда – ниже. Это зависело от осанки, а осанка зависела от внутреннего состояния». Пастернак: “Я завидую вашей свободе. Мне нужна несвобода”. Ю. Олеша: «По безлюдному отрезку улицы двигались навстречу мне две фигуры, мужская и женская. Мужская была неестественно расширившаяся от шубы явно не по росту, да еще и не в зимний день. На пути меж массивом шубы и высоким пиком меховой же шапки светлел крошечный камушек лица». Камушек… Я вспомнила фотографии О.М., лицо его действительно – камушек. Острое, жесткое, хоть и мелкое, издалека ясно, что непробиваемое, каменное. И не камень, а именно камушек: небольшое, не сгодился, как булыжник, в орудие пролетариата, хотя одной породы. Депрессивные периоды с подхалимским стихосложением сменялись всплесками дружб и влюблённостей с творческими подъёмами. “Как и в случае с Борисом Кузиным, появление Сергея Рудакова «разбудило» Мандельштама”. Словечки: “схватил бубен и бея в него”, “дров – есть”.