Дом

- Куда подевались диктаторы? - спрашивал тот, что стоял к нему ближе. - Помнишь, мы всегда называли тех лидеров стран, которые нам не нравились, "диктаторами"? Был панамский диктатор Мануэль Нортье, был ливийский диктатор Муаммар Каддафи. Мы никогда не называли их "генералами", "президентами" или какими-либо другими официальными титулами. Для нас они всегда были "диктаторами". Почему мы не говорим так теперь?

- Ты пьян, - заметил его приятель.

- Возможно. Но все же я имею право задать этот вопрос.

- Мы делаем так только тогда, когда хотим вызвать этих людей на конфронтацию, - вставил Сторми. - Мы делаем так, чтобы показать всем, что это плохие люди. Так общественное мнение готовится к войне.

- А ты кто такой? - с неприязнью посмотрел на него пьяный. - Не любишь Америку, сукин ты сын?

- Знаешь, чем больше я узнаю, тем больше понимаю, как мало знаю. Это расхожий штамп, но когда я окончил школу, мне казалось, что я знаю все, и когда я только начал работать на этом месте, я не поверил бы во все эти рассказы даже после того, как отец Тома заявился бы ко мне в спальню и схватил меня за яйца. Но с годами я усвоил, что нужно прислушиваться не только к зазубренным фактам из учебников. Усвоил, что нужно прислушиваться к людям и анализировать каждую конкретную ситуацию. И как бы безумно это ни казалось, я считаю такой подход оправданным. Я считаю его правильным.

- Последствия этого мы продолжаем наблюдать и по сей день, - сказал Нортон. - Эксперименты, проводившиеся нацистами над людьми, какими бы чудовищными они ни были, дали ценную научную информацию, которая в настоящее время может использоваться для благих целей. И это дилемма. Являются ли эти знания запятнанными вследствие того, каким путем они были получены? Многие полагают, что из зла никогда не получится ничего хорошего, и признание научной ценности этой информации косвенно оправдывает деяния нацистов. Другие уверены, что знания являются знаниями, и сами по себе они не могут быть ни плохими, ни хорошими, а метод, каким они были получены, не имеет никакого отношения к их ценности. Есть и те, кто считает, что если зло принесло хоть какую-то пользу, значит, все эти жертвы погибли не напрасно. Это очень сложный вопрос, и на него нет простого ответа.

И хотя появление ребенка, несомненно, заставит ее переменить жизнь, ей не хотелось родить ребенка от Мэтта. Она не хотела иметь никаких дел с этим извращенным неудачником, и хотя ее биологические часы неумолимо тикали, она до сих пор не могла точно сказать, хочет ли становиться матерью. У нее не было жгучего желания произвести потомства, не было глубоко укоренившейся потребности нянчиться с кем-то маленьким, несмышленым и трогательно беззащитным, не было склонности провести провести следующие восемнадцать лет жизни, обеспечивая материальное благосостояние другого человеческого существа и руководя его интеллектуальным и эмоциональным развитием.

- С годами становишься все более суеверным, - наконец промолвил Хэл. - Не знаю, то ли с приближением смерти возрастает страх, то ли ты просто становишься мудрее, но только начинаешь задумываться о духовных вещах, о том, зачем мы здесь, какой во всем этот смысл, будет ли что-нибудь дальше. На твоем месте я бы, наверное, съездил туда. Сделал бы то, о чем просит призрак. Тут должна быть какая-то причина, хотя мы ее и не понимаем, и, полагаю, нужно просто довериться.

Нортон ничего не сказал.

- Мы чувствуем это присутствие и видим призраков, потому что должны видеть и чувствовать. Мы сами не очень-то далеко от них, наше время уже почти подошло, и кто знает, может быть, именно так все и должно быть. Может быть, каждый видит призраков перед тем, как ему приходит пора уходить, но только многие, как и я, молчат, боятся об этом говорить...

На этот раз Нортона прошиб холодный озноб. Почему-то именно нагота Кэрол придала убедительности мысли о том, что ее призрак. Вот что всегда вызывало недоверие Нортона в рассказах о духах. Люди, утверждавшие, что видели призраков, неизменно говорили, что те были в головных уборах. Но с точки зрения логики это не имело смысла. Разве одежда умирает вместе с человеком, который ее носил? Или в потустороннем мире призраков-людей сопровождают призраки их вещей? А может быть, призраки каким-то образом изображают видимость одежды, чтобы не смущать тех, кто остался на бренной земле? Нортон всегда считал разумным предложить, что, если такая вещь, как призраки, существует, они должны представлять особую лишь бесформенные источники энергии, не имеющие определенного вида. Мысль о том, что человеческая душа сохраняет внешний облик тела, вмешавшего ее, казалась Нортону нелепой и абсурдной.