Three Men on the Bummel

– Знаешь, – продолжал я, – утомительное однообразие жизни, сплошная череда тихих, безоблачно счастливых дней способны вселить беспокойство в кого угодно…
– Не греши, – сказала Этельберта. – Безоблачное счастье надо уметь ценить, оно ведь не вечно…

... до тридцати пяти лет можно производить опыты над всякими изобретениями, но после человек обязан остепениться.

Я не мог взять в толк, что плохого сделал ему мой велосипед. Даже если он чем-то и провинился, наказывать его имел право только я. Велосипед, как и собаку, вправе наказывать только его хозяин.

— Все отладил?

— Нет. И не буду. Машина на ходу; и трогать ее до отъезда я не дам. Никому.

Знаем мы этих «отладчиков».

— У меня есть заветная мечта, — признался он. — Подобрать седло, на котором удобно сидеть.

— И не мечтай: мир, в котором мы живем, далек от совершенства; здесь все перемешалось — и радость и горе. Кто знает, может быть, за морем есть чудесная страна, где седла делают из радуги на облачной подушке; в нашем же мире приходится привыкать к чему-нибудь более жесткому.

Уже сам по себе факт, что фару рекламировали как самую безопасную, свидетельствовал о неизбежности аварии.

До тридцати пяти еще можно ставить над собой опыты, но после человек вправе подумать и о себе. Мы свой долг перед человечеством выполнили.

— Послушай меня и выбрось его из головы.

— Что выбросить из головы?

— Патентованное, новейшее, революционное, не имеющее себе равных приспособление для доверчивых дураков, рекламу которого ты держишь в руке.

Поезжай и возвращайся отдохнувшим душой и телом. Возвращайся еще более добрым, еще более умным.

Как бы женщина не любила мужчину, он ее порой утомляет.

В Англии мы смотрим на людей в синих мундирах как на безвредную необходимость; средний англичанин использует его в основном в качестве дорожного указателя, а также — в оживленных кварталах — для того, чтобы переводить через дорогу старушек. За это мы ему благодарны, в остальном же просто его не замечаем. В Германии, напротив, полицейскому поклоняются как божеству, его любят как ангела-хранителя. Для немецкого ребенка он — Санта-Клаус и домовой в одном лице.

Однако главная заслуга в распространении английского языка от мыса Св. Винсента до Уральских гор принадлежит англичанину, который не может или не хочет выучить ни одного иностранного слова и путешествует с толстым кошельком в кармане по самым отдаленным уголкам континента. Его невежество может шокировать, глупость — раздражать, самонадеянность — вызывать бешенство. Но факт остается фактом — этот человек англизирует Европу.

Это сходство с порядками Ноева ковчега служит, вероятно, причиной того особенного запаха, которым отличаются хижины в Шварцвальде: если вы возьмете розы и лимбургский сыр, прибавите туда немного помады, вереска, луку, персиков, мыльной воды – и смешаете все это с запахом моря и нескольких трупов – то получите нечто подобное; различить нельзя ничего, но здесь чувствуется все, что есть на свете.

... а окна представляют для истинного пражанина слишком увлекательный довод для доказательства правоты.

Обоими видами спорта одновременно овладеть невозможно: надо быть или механиком, или велосипедистом.

Человек не может вполне оценить свое счастье, пока оно ничем не омрачено.

Город — как женщина — настолько стар, насколько он кажется старым

Вы, наверное, заметили, что даже в чопорной Англии леди, пьющая какао, не требует от жизни многого — какой-нибудь ярд прозрачной кисеи, если судить по рекламным плакатам. В Европе ей жить и того легче, ей вообще ничего не надо.