Пять похищенных монахов

...и след его простыл. Я даже нарочно пощупал рукою след — да, простыл.

– Как ты думаешь, для чего люди чокаются? – спросил через некоторое время Тибулл, как всякий поэт настроенный слегка на философский лад.

– Для звону!

– Верно, но не совсем. Когда мы пьем лимонад, это – для вкуса. Нюхаем – для носа. Смотрим на его красивый цвет – для глаза. Кто обижен?

– Ухо, – догадался Тиберий.

– Вот мы и чокаемся, чтоб ухо не обижалось.

Иногда бывает такое настроение, что кажется, даже небо покрыто асфальтом. Но вдруг над неподвижными домами, над железными крышами пролетает сизарь, и сразу глубже, живей становится городское небо.

Собственных родственников у неё не было, всю жизнь она глядела за чужими и достигла в этом деле таких вершин, что за нами уже глядела почти не глядя.

Иногда бывает такое настроение, что кажется, даже небо покрыто асфальтом.

Я давно заметил, что люди немного глупеют к вечеру. Днём ещё как-то держатся, а к вечеру глупеют прямо на глазах: часами смотрят телевизоры, много едят.

Кренделю сказали: «Передай Юре: все будет в ажуре». Крендель передал, и я обрадовался, а ведь «ажур» – это что-то вроде дырки.

К вечеру мы как-то поглупели.
Я давно заметил, что люди немного глупеют к вечеру. Днем еще как-то держатся, а к вечеру глупеют прямо на глазах: часами смотрят телевизоры, много едят.
Вот и мы слегка поглупели.

- Всю душу изранил, - сказал он. - Ну не бери же ты меня
так за душу! Прошу: не бери!

Впрочем, на Кармановском рынке пихались, толкались и отдавливали ноги куда сильней, чем на Птичьем. Но мы уж и не видели особой разницы. Весь мир превратился в огромный рынок, и мы не понимали, что мы сами такое – продавцы, покупатели или просто семечки.

- Проклятый вор! А отчего на тебе шапка горит?!
И тут я поглядел на Тимоху и увидел, что из-под шапки у него прямо дым валит и она вот-вот воспламенится.
– От волнения же! – сказал Тимоха. – Это – пар, понимаешь? Пар идет от волнения.

– Ты давно уж к Моньке приглядываешься!
– У меня Тучерез не хуже Моньки.
– Тучерез не хуже Моньки? От Моньки у твоего Тучереза башка закружится, дуборез!
– Тучерез дуборез??? – сказал Тимоха, внезапно бледнея. – Монька твой – кило пшена!
Крендель побагровел.
– Кто кило? – закричал он. – Ну, пэтэушник! Ты у меня сейчас попляшешь!

У меня действительно был такой вид, будто я слушаю
старших. Я вытаращивал глаза как можно сильнее и глядел на
старшего не отрываясь, как будто я слушаю, а на самом деле я
не слушал их никогда. Но зато я слушал Кренделя.

- И дед и отец мой были хлеборобами! - пояснил гражданин Никифоров. - А я грабли строю... для нужд сельского хозяйства.