Табельный выстрел

Поливанов не поэт, но тоже прекрасно видел, что слишком много в последнее время всякой ерунды понаделали. Что-то не так идет. Магистральная линия движения верная, здесь сомнений никаких нет, но как-то вилять стали — и все не туда.

Несколько лет назад западные и советские экономисты сделали прогноз, что при таких темпах развития к 70-м годам СССР навсегда оставляет позади США, к 80-м мировая система социализма идеологически, экономически и технологически безраздельно доминирует в мире. А теперь такое ощущение, будто тормоза нам ставят… Да, ракеты бороздят космос, физики штурмуют ядра атомов, строятся города, люди получают квартиры. Но, несмотря на треск лозунгов о коммунизме к 1980 году, экономика начинает пробуксовывать. Под призывы догнать США по удоям молока из магазинов исчезает еда. Поливанов по долгу службы знал, что после повышения цен на продукты почти на треть в позапрошлом году вспыхнули кровавые массовые беспорядки в Новочеркасске — при их подавлении убито двадцать шесть человек, в основном рабочие электровозостроительного завода. В СССР, стране победившего пролетариата! Это чем объяснимо?!

Все скатывается в какое-то мещанское болото. Эти вечные «догнать и перегнать Америку». Союз никого не должен догонять! Он должен подарить людям будущее. И раньше, при всех недостатках той жесткой и порой жестокой системы, это понимали отлично. Образ будущего был и в помпезном искусстве соцреализма. И во дворцах метрополитена. И в красивых городах. И в стихах. А сейчас все серо как-то. Строятся серые улицы. И люди в них начинают жить как-то серо, своим уголком, вещами, дефицитными тряпками…

Это плохо. Без мечты мировые соревнования за лидерство не выигрывают. Можно только кого-то догнать и перегнать по удоям.

Почему так происходит, Поливанов не знал. Возможно, есть глубокие корни. Но во многом причина в субъективном факторе — волюнтаризме, воинственном невежестве и упрямстве первого лица. И всеми фибрами души ощущал, что грядут перемены. Не могло так тянуться дальше. Нельзя больше вручать Золотые звезды сомнительным политикам и подавлять голодные бунты. Возможно, счет до изменений идет на месяцы. Поливанов на это очень надеялся…

Поливанову еще много чего хотелось сказать. Он работал в уголовном розыске, организации, которая владеет обширной информацией о реальном положении дел во всем обществе, в том числе на самом верху. Так что доходили сведения и о советских работниках, спевшихся с расхитителями соцсобственности, о взяточниках в партийной среде, о барстве, злоупотреблениях. Хотя все это не сегодня появилось, но положение очень быстро усугублялось. Невооруженным взглядом было видно, что правящие верхи все больше идут по пути стяжательства и кланового высокомерия.

Сталин отлично знал склонность верхов к постепенному разложению, поэтому номенклатуру держал в ежовых рукавицах и время от времени прореживал, иногда очень жестоко. А после него Хрущев умудрился на съезде просто купить себе сторонников. Тогда сложилась практика, что плюс к ежемесячной зарплате партработники получали еще и надбавки в конвертиках куда выше самой зарплаты. На съезде был поднят вопрос, что нехорошо поощрять меркантильные запросы и отделяться от народа. Тогда рвущийся к власти Никита Сергеевич и выдал что-то типа — да за такую героическую работу этим людям никаких денег не жалко. И дальше обособление номенклатуры в закрытую элитную группу начало идти по восходящей.

Поливанов искренне уважал большинство партийных работников, с которыми ему приходилось общаться. Как правило, это были люди, бесконечно преданные государству, истинные трудяги без капли зазнайства. Но уже наступало им на пятки новое поколение. На смену секретарям райкомов и обкомов, выбившихся на партийную работу после того, как пришлось в пустом поле возводить заводы и города, создавать из ничего новые отрасли промышленности, стали приходить трепачи. Те, кто поднялся по идеологической линии за речи, выдержанные в соответствии с линией партии. Не те пламенные ораторы, кто поднимали роты в атаку и в Гражданскую войну переагитировали целые полки. А какие-то иезуиты, выявляющие малейшие отклонения от линии и грозно карающие за это. Их усилиями живая партийная работа, дискуссии, идеология — все это как застывало в воске, теряло жизнь. Формальные конспекты классиков марксизма в столе у каждого коммуниста проверить — а вдруг что не законспектировал. Правильные слова на партсобрании сказать и проследить — не дай бог кто что лишнего выдаст. Из партработы уходила жизнь. И партработники постепенно превращались в какую-то закрытую жреческую касту. При этом всячески пытались сделать ее наследственной, пихая своих отпрысков на теплые места. Вон, Институт международных отношений в заповедник детей номенклатуры начал превращаться.

И психология новая кастовая начинает процветать. Главное — верность начальству и соблюдение догм. Даже при Сталине, когда, как ныне говорят, сплошные репрессии процветали, люди свое мнение отстаивали. А сейчас все больше — что желаете. Кукурузу? Пожалуйста. Крым зачем-то на Украину передать? Сколько угодно. Военную авиацию попилить? Никаких вопросов. Райкомы на сельские и промышленные поделить? Пожалуйста. Недаром в народе анекдот ходит — скоро соединят водопровод с канализацией и Министерство автомобильных дорог поделят на туда и обратно. Дурость люди не могут назвать дуростью, если ее назвали линией партии. Все это Поливанов видел. И ему было больно.

Ты хоть понимаешь, что этот клоп чиновничий от партии мне сказал?

— И что особенного?

— А то, что он себя уже частью народа не считает. Он себя господином считает.

— Ну не все же так запущено.

— Да? — Поливанов нервно постучал пальцами по подоконнику, глядя на текущую внизу толпу москвичей. — Я кандидатом в партию вступил мальчишкой еще, в сорок четвертом. И мне это много привилегий дало. Например, быть расстрелянным при попадании в плен — немцы коммунистов сразу к стенке ставили. И первым идти в атаку. «Коммунисты, вперед!» — это ведь не драматурги придумали. Это все в жизни было. А теперь: «Мы не все, мы партийные органы».

— И долго это будет продолжаться?

— Да уже заканчивается, — сказал Поливанов. — Страна сейчас стабильно развивается, хоть и с кривоватыми виражами. Ни авралов, ни войн. Появилась возможность в доме приборку начать. Видишь же, что за блатных взялись. В колониях их давят. «Санаторий» «Белый лебедь» для них устроили, где они от преступной деятельности официально отказываются. Режимы в зонах сделали разные — рецидивистов от первоходок отделили. Через несколько лет будешь молодым сотрудникам лекции читать, что такое профессиональный блат, а они тебе не поверят — разве такое бывает в нашей стране…

— Ох, кажется, не скоро это будет.

— Будет обязательно. И бесповоротно. Если что экстраординарное не случится — например, возврат капитализма, — Поливанов усмехнулся, настолько абсурдной показалась эта мысль. — Вот тогда воры вернут свое. И тогда все их сегодняшние дела просто детскими игрушками покажутся — страна кровью зальется… Только ты понимаешь, никогда такого не будет.

— Да это конечно, — хмыкнул Маслов, которому представилась абсурдная картина — буржуи, вылезшие из подполья, солидные, в цилиндрах, захватывают заводы, пароходы, а в это время уголовная братва режет мирное население. Ну, чисто белая горячка…

— Знаешь, одно время они даже всерьез поверили, что действительно главные и могут диктовать условия. Перед войной случай был. В Магадане начали реально саботировать производство. Золото стране как воздух нужно было, а эти мало того, что сами не работают, так еще и других подбивают план заваливать, чтобы показать руководству ГУЛАГа, кто в доме хозяин. Ну и показали.

— Ничего об этом не слышал, босс.

— И не услышишь. О таком в учебниках не напишут. Собрали всех саботажников в одну зону, выстроили, оркестр поставили. И представитель управления лагерей выходит, спрашивает, кто из уголовников раскаялся в саботаже и решил трудом искупить вину перед трудовым народом. Трудом — это значит лишиться воровского звания и всех привилегий. Кто на такое пойдет? Воры, понятно, только смеются в ответ — нет такой силы, которая заставит их масть сменить. Но несколько наиболее ушлых смекнули, куда дело идет, и из строя вышли. Их в сторонку отвели, начальник рукой махнул, и оркестр марш заиграл. Урки опять в хохот — мол, с оркестром нас теперь провожать будут. И проводили… Пулеметными очередями с вышки. Положили всех. После этого о саботаже все как-то подзабыли, и блатным урок был — не лезть в планы государства, копошиться только в отведенном болотце. Строго тогда было.

— Это правильно?

— Война на носу, Володя. И все это знали. Не до сантиментов было. Те, кто не хочет строить и воевать, в такой период должны находиться или на лесоповале, или в могиле в зависимости от прегрешений.

— Босс, вот давно меня мучает один вопрос, — произнес Маслов. — Почему в стране раньше, когда правила были гораздо суровее, чем сейчас, власть не передушила всю эту уголовную шушеру? Почему позволяли им устанавливать в зонах свои законы, убивать людей, организовать всесоюзную организацию уголовников? И это когда при Сталине даже сама мысль о создании какой-то структуры, не контролируемой властью, давилась незамедлительно и жестоко. А тут десять тысяч воров в законе и полсотни тысяч их приближенных, ориентированных только на преступный образ жизни, имеющих иерархию, общеобязательные правила заведения, пытающихся взять под контроль целый ГУЛАГ.

— Тоже об этом думал, — произнес Поливанов, глядя на фотографию Грека. — Так сразу и не скажешь. Исторически все сложилось. Отношение к уголовникам после революции было несколько иное, чем сейчас. Многие революционеры тюрьмы прошли, видели, что людей не только дурной нрав, но нужда и безысходность часто на нары загоняла. Поэтому появился после революции тезис: уголовники — это не буржуи, которые враги советской власти. Уголовники — это социально-близкие, такая же жертва царизма и эксплуатации, как рабочие и крестьяне. И надо их только наставить на путь истинный. В какой-то мере это сработало, многие уголовники перековались, стали работать, вместе со всеми несли на своих плечах тяготы Гражданской войны, восстановления экономики. Только тогда власть, сказав «А», забыла сказать «Б» — некоторые из этих воров нам никак не попутчики и не социально-близкие, а настоящие вражины, которых только могила исправит. Вот и ощущали себя воры вольготно. И сроки за имущественные преступления против частной собственности смешные были, некоторые воры аж по десять-пятнадцать раз за свой трудовой путь отсидеть успевали. НЭП — это для них просто подарок судьбы был. Частный капитал возродился, пошли деньги, взяточничества, махинации — в такой мутной воде только рыбку и ловить. Такой бандитизм начался, сращивание с органами власти. Неизвестно, до чего мы бы дошли, если б все это не прихлопнули вовремя. В те годы и формировались законы и понятия воровские, которые потом в ГУЛАГе развернулись. Сформировалась отщепенческая психология превосходства над всем миром — мол, только блатные и есть люди, остальные их жертвы. И антисоветский душок. В воровской среде сильны были позиции тех, кто в зону загремел как классовые противники советской власти. Они были пообразованнее, поумнее и часто указывали идеологическую направленность. В общем, не сумели вовремя мы их всех задавить. А потом… Мне кажется, потом государству просто не до них стало. Очень суровые времена настали. Страна в капиталистическом окружении. Германия грозит войной. Да и не только Германия — та же Англия собиралась нас бомбить. Нужно было поднимать промышленность, оборону. Рабочая сила была нужна на гигантских стройках социализма, каждый человек на счету. Из деревень наиболее активный народ выманили коллективизацией и обещаниями светлой жизни. А враждебный и несознательный элемент ГУЛАГ заставлял работать — под конвоем, в ранге заключенных. И тогда не до того было, чтобы выяснять, кто на зоне там пахан, кто шестерки. Главное, чтобы план выполнялся, заводы, каналы строились. Иногда блатным администрация попустительствовала — мол, пускай сам вор и не работает, но других, мужиков, заставит вкалывать за троих. И срабатывало. Воры верх взяли в зонах, своих конкурентов — а у преступников несколько таких движений было — передушили. И стали как бы хозяевами. На территории всего Союза.

— И все с рук сходило?

— Не было просто сил их контролировать. Да и одно время органы чересчур увлеклись выявлением политических противников, перегибы пошли. Враги народа считались главным злом. А уголовники, соответственно, злом меньшим

У тебя дефицит информированности, — заявил Поливанов. — Это вторая командировка. Первая была в 1936 году. В Димитровград Куйбышевской области направили спецбригаду во главе с начальником МУРа Овчинниковым. Местный розыск не справился с раскрытием убийства знаменитой учительницы Марии Прониной, делегата и члена редакционной комиссии Чрезвычайного Всесоюзного съезда Советов. Главная версия была — убийство по политике. Муровцы за три дня вычислили троих местных бандитов и установили мотив — вульгарный разбой.

— Ничего об этом не слышал, — покачал головой Маслов.

— Э, ты много чего еще не слышал, от чего у тебя глаза на лоб полезут.

— Что именно?

— Были и раньше выезды. Мы просто плохо представляем, чем был МУР в двадцатые годы. Формировался он из отчаянных солдат и матросов. Брали на службу и раскаявшихся уголовников. И задача розыска была не столько найти и арестовать преступника, сколько всеми силами сбить накал преступности, в том числе профессиональной, которая особенно разгулялась с пришествием НЭПа. Такое тогда творилось — советские и правоохранительные органы в некоторых регионах на содержании у воров и растратчиков были. Финансовые махинации, взяточничество, фальшивомонетничество, контрабанда — все что хочешь и в любом количестве. Наследие Гражданской войны. Вот и разъезжали муровские бригады по регионам. Внедрялись в местный преступный мир. И потом просто отстреливали выявленные банды. Говорят, песня «Мурка» про такую сотрудницу МУРа. Не знаю, правда или нет.

— Прям глаза открываете, босс, на многогранность бытия.

После новостей пошел музыкальный обзор. Строгий диктор разбирал западных кумиров:

«Они назвали себя «Битлз» — словечком, которое можно перевести с английского как жучки, стукачи или попрыгунчики. Они и не рассчитывали на всемирную славу. Это было просто дурачеством — вопить, прыгать и трястись под музыку, исполняемую на стиральной доске и других подобных инструментах. Несколько месяцев назад на самодельном концерте удалой четверки в Ливерпуле одна из слушательниц упала в обморок. Это психическое заболевание неожиданно оказалось очень модным. О «Битлз» заговорила печать, им были предоставлены лучшие концертные залы, из-за них ссорились радио и телевидение. Было выпущено полмиллиона пластинок с записями «ливерпульского шума». Четверка обзавелась гитарами, но манеру исполнения не изменила, разве стала еще визгливее. Впрочем, поклонники «жуков-попрыгунчиков» поднимают на их концертах такой вой, что самих артистов и не слышно. Зато видны перекошенные рты, хулиганские, закрывающие весь лоб челки. Эпидемия продолжается».

Да, ностальгия. Интересно было во дворах. А какие игры детские! И в ножички, и в вышибание. Все было важно, интересно. Ну и, конечно, был футбол. Для любого пацана не разбираться в футболе с видом профессионала было признанием его полной жизненной несостоятельности. И гоняли мячи как бешеные. Хорошие мячи были редкостью, так что родители часто делали самодельные. Но это нисколько не сбавляло накала страстей. Главное, сказочное ощущение этой игры. Во время дворовых баталий Маслов и заболел футболом, даже выступал за сборную района. Тренировался в детской спортивной школе в Одессе, чем снискал себе уважение окружающих. Мотоциклы и футбол — его любовь на всю жизнь…

Время идет. Коммуналки расселяются, растут большие дома и кварталы. Меняются и дворовые игры. Но футбол остается. Это такая страница детства, которую переворачивают новые и новые поколения пацанов. И правила остаются такие же.

Эх, русские дворы послевоенной поры. Все, и взрослые, и дети, рвались туда из тесных коммунальных квартир, жили общей жизнью, знали друг о друге все. Двор — это была большая семья. И радиолы, бывало, играли, и танцы были, которых сегодня не встретишь. И всем двором встречали вернувшихся с войны живыми солдат.

Для детей это было все — и клуб по интересам, и друзья, и враги, и игры, и уроки жизни. И первый поцелуй — какой-то застенчивый, но оставшийся навсегда с тобой как нечто чистое и волшебное. И дрались, бывало, с другими дворами — так решали казавшиеся очень важными споры. А бывало, объединялись и дубасили пацанов из других районов. Но как-то без злобы, больше по необходимости. И по железным правилам — не бить лежачего. Кодекс дуэльный был — до первой крови. И чего не терпели послевоенные пацаны — это подлости, жадности и трусости. И росли по большей части в этих дворах вовсе не озлобившиеся звереныши, а вполне себе нормальные люди, отлично выучившие, что такое хорошо и плохо, что такое друзья, как надо стоять друг за друга. Ставшие потом инженерами, рабочими, летчиками, учеными. Хотя были, конечно, и те, кто пошел по кривой дорожке, кого захватила послевоенная уголовная романтика. Блатные составляли тогда отдельный и загадочный, но вместе с тем очень близкий, соседний мир. Что-то привлекательное было в этом запретном плоде — кепочки-восьмиклинки, фиксы, финки в сапоге, блатные поговорки, а то и жалобные песни про Магадан и этап… Уже потом Маслов узнал, что в воровских правилах обязательным являлась работа с молодежью, вот и подтягивали взрослые дяди к себе дерзких пацанов, привлекая на свою сторону и пуская по заколдованному кругу лихих дел, отсидок и этапов…

Я так понял тогда, что есть в мире тень такая огромная, в которой копошится всякая нечисть, где им хорошо и уютно, где принято воровать, подличать, жить только для себя. Там гнездится все это ворье и нечисть, мародеры и убийцы. А есть свет. И в лучах самопожертвования и доблести шли на смерть ополченцы, почти двести тысяч моих земляков, которых не гнали под дулами автоматов. Они знали, что иначе нельзя, и почти все сложили свои головы. Они для меня святые, Вова… Это разные миры. Между ними есть пересечения, иногда можно перешагнуть из одного в другой. Но есть водораздел, разделяющий тех, кто готов погибнуть за свой народ, и тех, кто грабит продовольственные базы и квартиры ушедших погибать за Родину. Оно ведь так не только в войну. Оно на все времена так.

Поливанов за свою жизнь провел тысячи допросов. Научился задавать четкие вопросы, ловить на противоречиях, загонять в ловушку. Но главное — научился чувствовать человека, что у того на душе, где он врет, где юлит. Конечно, не скоро еще создадут ученые прибор, чтобы залезать в чужую душу, которая, как правильно говорят, потемки. Но человек может научиться чувствовать человека. Хотя и доверять своим чувствам тоже на сто процентов не стоит — слишком часто они обманывают. И слишком хорошие актеры в жизни попадаются.

А что, где золото, там кровь. Кровушка человечья — это такая субстанция, которая всегда омывает все большое — большие свершения, большие деньги и особенно золото. Если хочешь что-то иметь серьезное за душой, то должен знать, что это потребует крови — чужой или твоей. Но эта логика для волков, а не для стада баранов, именуемого законопослушным населением СССР. Стадо ведь довольствуется скудной кормушкой и производит шерсть, которую с него состригают те, кто взяли это право силой и кровью — или господа коммунисты, или такие, как он, Грек.

— Вот я не понимаю, — покачал головой Маслов. — Почему одни строят города, в космос летают, а другие чаем икру разбавляют?

— А потому в каждом из нас живет такой паразит — малодушие, жадность, — для Поливанова эта тема была наболевшая. — Просто его можно подкармливать с детства, тогда он вырастет огромным и сожрет в тебе все доброе. А можно давить нещадно, бескомпромиссно, и тогда он зачахнет, так и не выбравшись наружу.

— Ничего, не страшно, — отмахнулся Маслов. — Со временем изживем эти пережитки прошлого. Человек же не скотина. У него есть стремление стать лучше. А у кого его нет — тех мы поправим со всей пролетарской строгостью.

— Недооценивать все это нельзя. Стяжательство и приобретательство — это огромной взрывной силы фактор, — заметил Поливанов.

— Хотя, если задуматься, что плохого в красивых вещах, просторных квартирах? — произнес Ганичев.

— Ничего, — согласился Поливанов. — И их у наших людей будет с каждым годом все больше. Для этого заводы строят, целину осваивают. Плохо, когда вещи становятся единственным мерилом ценностей. И когда люди готовы за них нарушать закон, предавать, ловчить.

Наружное наблюдение относится к тем же скрытым от взгляда обывателя сторонам жизни. И издревле считалось одним из самых эффективных методов сыска. Появляется возможность стать тенью злоумышленника, узнать, чем и как он живет, с кем связан. И как вершина мастерства — задержание с поличным. Правда, именно задерживать службе наружного наблюдения категорически запрещено. Разведка — искусство невидимости и незаметности.

В царской империи сотрудников этой службы называли филерами. В фильмах про Октябрьскую революцию можно встретить немало эпизодов об их коварных злочинствах, когда они вцеплялись клещами в большевиков, вскрывали места тайных собраний, в общем, доставляли серьезные неприятности. Естественно, революционеры, поднаторевшие в искусстве конспирации, выработали целый комплекс контрмер против филеров разной степени эффективности. А когда пришли к власти и настала пора организовывать свои органы контрразведки и уголовного сыска, перво-наперво воссоздали этот эффективный инструмент.

В контрразведке НКВД СССР до Великой Отечественной войны первый этап служебной лестницы любого оперативного сотрудника был в службе наружного наблюдения. Наблюдателей называли «топтунами». Это была низшая ступень оперативной работы, тем не менее требующая высокой квалификации, пронырливости, знания города, умения притворяться и быть невидимым.

В органах милиции долгое время наружное наблюдение осуществлялось не штатными сотрудниками, а агентурой, в большинстве своем состоящей из матерых уголовников. Вот уж ребята были ушлые, способные на многое, но и доставлявшие массу проблем — сами могли такое устроить, что и бандитов не надо. К шестидесятым годам милицейская разведка обособилась в засекреченное подразделение. Его задача проследить за фигурантом, провести установку на адресе — то есть негласными методами узнать, кто и как там живет.

Редкое крупное дело раскрывается без использования службы наружного наблюдения, которую сотрудники ласково прозвали «мышкой-наружкой», Николаем Николаевичем, норой. Хотя навыками наблюдения, оперативных установок и личного сыска владеет любой сыщик, занимающийся конкретной работой по раскрытию преступлений, но только наруж-ка делает это филигранно. Благо материальная база у них хорошая, включая автотранспорт и современные средства радиосвязи, которых порой так не хватает в других милицейских подразделениях. Ну и школа знатная, уходящая в глубь веков.

Милицейская разведка — это одна из тех сторон деятельности государства, о которой большинству населения ничего не известно. Как, впрочем, и о других методах работы уголовного розыска, надежно скрывающихся под грифом: «Секретно». Простые советские люди наверняка испытали бы шок, узнав, что рядом действуют какие-то агенты, резидентуры, проводятся разработки и внедрения. О таком обыватель читал только в книгах про разведчиков, а тут оно вон, под боком, и нити сходятся в такое привычное и неброское здание с вывеской: «Отделение милиции».

— То, чем мы занимаемся, для обычного гражданина полная дичь, — всегда говорил Поливанов. — А мы этим живем.