Табельный выстрел

Поливанов не поэт, но тоже прекрасно видел, что слишком много в последнее время всякой ерунды понаделали. Что-то не так идет. Магистральная линия движения верная, здесь сомнений никаких нет, но как-то вилять стали — и все не туда.

Несколько лет назад западные и советские экономисты сделали прогноз, что при таких темпах развития к 70-м годам СССР навсегда оставляет позади США, к 80-м мировая система социализма идеологически, экономически и технологически безраздельно доминирует в мире. А теперь такое ощущение, будто тормоза нам ставят… Да, ракеты бороздят космос, физики штурмуют ядра атомов, строятся города, люди получают квартиры. Но, несмотря на треск лозунгов о коммунизме к 1980 году, экономика начинает пробуксовывать. Под призывы догнать США по удоям молока из магазинов исчезает еда. Поливанов по долгу службы знал, что после повышения цен на продукты почти на треть в позапрошлом году вспыхнули кровавые массовые беспорядки в Новочеркасске — при их подавлении убито двадцать шесть человек, в основном рабочие электровозостроительного завода. В СССР, стране победившего пролетариата! Это чем объяснимо?!

Все скатывается в какое-то мещанское болото. Эти вечные «догнать и перегнать Америку». Союз никого не должен догонять! Он должен подарить людям будущее. И раньше, при всех недостатках той жесткой и порой жестокой системы, это понимали отлично. Образ будущего был и в помпезном искусстве соцреализма. И во дворцах метрополитена. И в красивых городах. И в стихах. А сейчас все серо как-то. Строятся серые улицы. И люди в них начинают жить как-то серо, своим уголком, вещами, дефицитными тряпками…

Это плохо. Без мечты мировые соревнования за лидерство не выигрывают. Можно только кого-то догнать и перегнать по удоям.

Почему так происходит, Поливанов не знал. Возможно, есть глубокие корни. Но во многом причина в субъективном факторе — волюнтаризме, воинственном невежестве и упрямстве первого лица. И всеми фибрами души ощущал, что грядут перемены. Не могло так тянуться дальше. Нельзя больше вручать Золотые звезды сомнительным политикам и подавлять голодные бунты. Возможно, счет до изменений идет на месяцы. Поливанов на это очень надеялся…

Поливанову еще много чего хотелось сказать. Он работал в уголовном розыске, организации, которая владеет обширной информацией о реальном положении дел во всем обществе, в том числе на самом верху. Так что доходили сведения и о советских работниках, спевшихся с расхитителями соцсобственности, о взяточниках в партийной среде, о барстве, злоупотреблениях. Хотя все это не сегодня появилось, но положение очень быстро усугублялось. Невооруженным взглядом было видно, что правящие верхи все больше идут по пути стяжательства и кланового высокомерия.

Сталин отлично знал склонность верхов к постепенному разложению, поэтому номенклатуру держал в ежовых рукавицах и время от времени прореживал, иногда очень жестоко. А после него Хрущев умудрился на съезде просто купить себе сторонников. Тогда сложилась практика, что плюс к ежемесячной зарплате партработники получали еще и надбавки в конвертиках куда выше самой зарплаты. На съезде был поднят вопрос, что нехорошо поощрять меркантильные запросы и отделяться от народа. Тогда рвущийся к власти Никита Сергеевич и выдал что-то типа — да за такую героическую работу этим людям никаких денег не жалко. И дальше обособление номенклатуры в закрытую элитную группу начало идти по восходящей.

Поливанов искренне уважал большинство партийных работников, с которыми ему приходилось общаться. Как правило, это были люди, бесконечно преданные государству, истинные трудяги без капли зазнайства. Но уже наступало им на пятки новое поколение. На смену секретарям райкомов и обкомов, выбившихся на партийную работу после того, как пришлось в пустом поле возводить заводы и города, создавать из ничего новые отрасли промышленности, стали приходить трепачи. Те, кто поднялся по идеологической линии за речи, выдержанные в соответствии с линией партии. Не те пламенные ораторы, кто поднимали роты в атаку и в Гражданскую войну переагитировали целые полки. А какие-то иезуиты, выявляющие малейшие отклонения от линии и грозно карающие за это. Их усилиями живая партийная работа, дискуссии, идеология — все это как застывало в воске, теряло жизнь. Формальные конспекты классиков марксизма в столе у каждого коммуниста проверить — а вдруг что не законспектировал. Правильные слова на партсобрании сказать и проследить — не дай бог кто что лишнего выдаст. Из партработы уходила жизнь. И партработники постепенно превращались в какую-то закрытую жреческую касту. При этом всячески пытались сделать ее наследственной, пихая своих отпрысков на теплые места. Вон, Институт международных отношений в заповедник детей номенклатуры начал превращаться.

И психология новая кастовая начинает процветать. Главное — верность начальству и соблюдение догм. Даже при Сталине, когда, как ныне говорят, сплошные репрессии процветали, люди свое мнение отстаивали. А сейчас все больше — что желаете. Кукурузу? Пожалуйста. Крым зачем-то на Украину передать? Сколько угодно. Военную авиацию попилить? Никаких вопросов. Райкомы на сельские и промышленные поделить? Пожалуйста. Недаром в народе анекдот ходит — скоро соединят водопровод с канализацией и Министерство автомобильных дорог поделят на туда и обратно. Дурость люди не могут назвать дуростью, если ее назвали линией партии. Все это Поливанов видел. И ему было больно.

Ты хоть понимаешь, что этот клоп чиновничий от партии мне сказал?

— И что особенного?

— А то, что он себя уже частью народа не считает. Он себя господином считает.

— Ну не все же так запущено.

— Да? — Поливанов нервно постучал пальцами по подоконнику, глядя на текущую внизу толпу москвичей. — Я кандидатом в партию вступил мальчишкой еще, в сорок четвертом. И мне это много привилегий дало. Например, быть расстрелянным при попадании в плен — немцы коммунистов сразу к стенке ставили. И первым идти в атаку. «Коммунисты, вперед!» — это ведь не драматурги придумали. Это все в жизни было. А теперь: «Мы не все, мы партийные органы».

— И долго это будет продолжаться?

— Да уже заканчивается, — сказал Поливанов. — Страна сейчас стабильно развивается, хоть и с кривоватыми виражами. Ни авралов, ни войн. Появилась возможность в доме приборку начать. Видишь же, что за блатных взялись. В колониях их давят. «Санаторий» «Белый лебедь» для них устроили, где они от преступной деятельности официально отказываются. Режимы в зонах сделали разные — рецидивистов от первоходок отделили. Через несколько лет будешь молодым сотрудникам лекции читать, что такое профессиональный блат, а они тебе не поверят — разве такое бывает в нашей стране…

— Ох, кажется, не скоро это будет.

— Будет обязательно. И бесповоротно. Если что экстраординарное не случится — например, возврат капитализма, — Поливанов усмехнулся, настолько абсурдной показалась эта мысль. — Вот тогда воры вернут свое. И тогда все их сегодняшние дела просто детскими игрушками покажутся — страна кровью зальется… Только ты понимаешь, никогда такого не будет.

— Да это конечно, — хмыкнул Маслов, которому представилась абсурдная картина — буржуи, вылезшие из подполья, солидные, в цилиндрах, захватывают заводы, пароходы, а в это время уголовная братва режет мирное население. Ну, чисто белая горячка…

— Знаешь, одно время они даже всерьез поверили, что действительно главные и могут диктовать условия. Перед войной случай был. В Магадане начали реально саботировать производство. Золото стране как воздух нужно было, а эти мало того, что сами не работают, так еще и других подбивают план заваливать, чтобы показать руководству ГУЛАГа, кто в доме хозяин. Ну и показали.

— Ничего об этом не слышал, босс.

— И не услышишь. О таком в учебниках не напишут. Собрали всех саботажников в одну зону, выстроили, оркестр поставили. И представитель управления лагерей выходит, спрашивает, кто из уголовников раскаялся в саботаже и решил трудом искупить вину перед трудовым народом. Трудом — это значит лишиться воровского звания и всех привилегий. Кто на такое пойдет? Воры, понятно, только смеются в ответ — нет такой силы, которая заставит их масть сменить. Но несколько наиболее ушлых смекнули, куда дело идет, и из строя вышли. Их в сторонку отвели, начальник рукой махнул, и оркестр марш заиграл. Урки опять в хохот — мол, с оркестром нас теперь провожать будут. И проводили… Пулеметными очередями с вышки. Положили всех. После этого о саботаже все как-то подзабыли, и блатным урок был — не лезть в планы государства, копошиться только в отведенном болотце. Строго тогда было.

— Это правильно?

— Война на носу, Володя. И все это знали. Не до сантиментов было. Те, кто не хочет строить и воевать, в такой период должны находиться или на лесоповале, или в могиле в зависимости от прегрешений.

— Босс, вот давно меня мучает один вопрос, — произнес Маслов. — Почему в стране раньше, когда правила были гораздо суровее, чем сейчас, власть не передушила всю эту уголовную шушеру? Почему позволяли им устанавливать в зонах свои законы, убивать людей, организовать всесоюзную организацию уголовников? И это когда при Сталине даже сама мысль о создании какой-то структуры, не контролируемой властью, давилась незамедлительно и жестоко. А тут десять тысяч воров в законе и полсотни тысяч их приближенных, ориентированных только на преступный образ жизни, имеющих иерархию, общеобязательные правила заведения, пытающихся взять под контроль целый ГУЛАГ.

— Тоже об этом думал, — произнес Поливанов, глядя на фотографию Грека. — Так сразу и не скажешь. Исторически все сложилось. Отношение к уголовникам после революции было несколько иное, чем сейчас. Многие революционеры тюрьмы прошли, видели, что людей не только дурной нрав, но нужда и безысходность часто на нары загоняла. Поэтому появился после революции тезис: уголовники — это не буржуи, которые враги советской власти. Уголовники — это социально-близкие, такая же жертва царизма и эксплуатации, как рабочие и крестьяне. И надо их только наставить на путь истинный. В какой-то мере это сработало, многие уголовники перековались, стали работать, вместе со всеми несли на своих плечах тяготы Гражданской войны, восстановления экономики. Только тогда власть, сказав «А», забыла сказать «Б» — некоторые из этих воров нам никак не попутчики и не социально-близкие, а настоящие вражины, которых только могила исправит. Вот и ощущали себя воры вольготно. И сроки за имущественные преступления против частной собственности смешные были, некоторые воры аж по десять-пятнадцать раз за свой трудовой путь отсидеть успевали. НЭП — это для них просто подарок судьбы был. Частный капитал возродился, пошли деньги, взяточничества, махинации — в такой мутной воде только рыбку и ловить. Такой бандитизм начался, сращивание с органами власти. Неизвестно, до чего мы бы дошли, если б все это не прихлопнули вовремя. В те годы и формировались законы и понятия воровские, которые потом в ГУЛАГе развернулись. Сформировалась отщепенческая психология превосходства над всем миром — мол, только блатные и есть люди, остальные их жертвы. И антисоветский душок. В воровской среде сильны были позиции тех, кто в зону загремел как классовые противники советской власти. Они были пообразованнее, поумнее и часто указывали идеологическую направленность. В общем, не сумели вовремя мы их всех задавить. А потом… Мне кажется, потом государству просто не до них стало. Очень суровые времена настали. Страна в капиталистическом окружении. Германия грозит войной. Да и не только Германия — та же Англия собиралась нас бомбить. Нужно было поднимать промышленность, оборону. Рабочая сила была нужна на гигантских стройках социализма, каждый человек на счету. Из деревень наиболее активный народ выманили коллективизацией и обещаниями светлой жизни. А враждебный и несознательный элемент ГУЛАГ заставлял работать — под конвоем, в ранге заключенных. И тогда не до того было, чтобы выяснять, кто на зоне там пахан, кто шестерки. Главное, чтобы план выполнялся, заводы, каналы строились. Иногда блатным администрация попустительствовала — мол, пускай сам вор и не работает, но других, мужиков, заставит вкалывать за троих. И срабатывало. Воры верх взяли в зонах, своих конкурентов — а у преступников несколько таких движений было — передушили. И стали как бы хозяевами. На территории всего Союза.

— И все с рук сходило?

— Не было просто сил их контролировать. Да и одно время органы чересчур увлеклись выявлением политических противников, перегибы пошли. Враги народа считались главным злом. А уголовники, соответственно, злом меньшим

У тебя дефицит информированности, — заявил Поливанов. — Это вторая командировка. Первая была в 1936 году. В Димитровград Куйбышевской области направили спецбригаду во главе с начальником МУРа Овчинниковым. Местный розыск не справился с раскрытием убийства знаменитой учительницы Марии Прониной, делегата и члена редакционной комиссии Чрезвычайного Всесоюзного съезда Советов. Главная версия была — убийство по политике. Муровцы за три дня вычислили троих местных бандитов и установили мотив — вульгарный разбой.

— Ничего об этом не слышал, — покачал головой Маслов.

— Э, ты много чего еще не слышал, от чего у тебя глаза на лоб полезут.

— Что именно?

— Были и раньше выезды. Мы просто плохо представляем, чем был МУР в двадцатые годы. Формировался он из отчаянных солдат и матросов. Брали на службу и раскаявшихся уголовников. И задача розыска была не столько найти и арестовать преступника, сколько всеми силами сбить накал преступности, в том числе профессиональной, которая особенно разгулялась с пришествием НЭПа. Такое тогда творилось — советские и правоохранительные органы в некоторых регионах на содержании у воров и растратчиков были. Финансовые махинации, взяточничество, фальшивомонетничество, контрабанда — все что хочешь и в любом количестве. Наследие Гражданской войны. Вот и разъезжали муровские бригады по регионам. Внедрялись в местный преступный мир. И потом просто отстреливали выявленные банды. Говорят, песня «Мурка» про такую сотрудницу МУРа. Не знаю, правда или нет.

— Прям глаза открываете, босс, на многогранность бытия.