Желтая стрела

- Это жест, - ответил Затворник. - Такая форма искусства. Читаешь стихотворение и производишь соответствующее ему действие.

- А какое ты сейчас прочел стихотворение?

- Такое, - сказал Затворник.

Иногда я грущу,
глядя на тех, кого я покинул.
Иногда я смеюсь,
и тогда между нами
вздымается желтый туман.

- Какое ж это стихотворение, - сказал Шестипалый. - Я, слава Богу, все стихи знаю. Ну, то есть не наизусть, конечно, но все двадцать пять слышал. Такого нет, точно.

Затворник поглядел на него с недоумением, а потом, видно, понял.

- А ты хоть одно помнишь? - спросил он. - Прочти-ка.

- Сейчас. Близнецы... Близнецы... Ну, короче, мы там говорим одно, а подразумеваем другое. А потом опять говорим одно, а подразумеваем другое, но как бы наоборот. Получается очень красиво. В конце концов поднимаем глаза на стену, а там...

- Хватит, - сказал Затворник.

Горячий солнечный свет падал на скатерть,покрытую липкими пятнами и крошками,и Андрей вдруг подумал,что для миллионов лучей это настоящая трагедия-начать свой путь на поверхности солнца,пронестись сквозь бесконечную пустоту космоса,пробить многокилометровое небо-и всё только для того,чтобы угаснуть на отвратительных остатках вчерашнего супа.А ведь вполне могло быть,что эти косо падающие из окна жёлые стрелы обладали сознанием,надеждой на лучшее и пониманием беспочвенности этой надежды-то есть,как и человек,имели в своём распоряжении все необхадимые для страдания ингридиенты.
"Может быть,я и сам кажусь кому-то точно такой же жёлтой стрелой,упавшей на скатерть.А жизнь-это просто грязное стекло,сквозь которое я лечу.И вот я падаю,падаю,уже черт знает сколько лет падаю на стол перед тарелкой,а кто-то глядит в меню,и ждёт завтрака..."

Когда я проснулся, Земли уже не было видно. В глазках
мерцали только размытые оптикой точки звезд, далекие и
недостижимые. Я представил себе бытие огромного раскаленного
шара, висящего, не опираясь ни на что, в ледяной пустоте, во
многих миллиардах километров от соседних звезд, крохотных
сверкающих точек, про которые известно только то, что они
существуют, да и то не наверняка, потому что звезда может
погибнуть, но ее свет еще долго будет нестись во все стороны,
и, значит, на самом деле про звезды не известно ничего, кроме
того, что их жизнь страшна и бессмысленна, раз все их
перемещения в пространстве навечно предопределены и подчиняются
механическим законам, не оставляющим никакой надежды на
нечаянную встречу. Но ведь и мы, люди, думал я, вроде бы
встречаемся, хохочем, хлопаем друг друга по плечам и
расходимся, но в некоем особом измерении, куда иногда испуганно
заглядывает наше сознание, мы так же неподвижно висим в
пустоте, где нет верха и низа, вчера и завтра, нет надежды
приблизиться друг к другу или хоть как-то проявить свою волю и
изменить судьбу, мы судим о происходящем с другими по
долетающему до нас обманчивому мерцанию, и идем всю жизнь
навстречу тому, что считаем светом, хотя его источника может
уже давно не существовать. И вот еще, думал я, всю свою жизнь я
шел к тому, чтобы взмыть над толпами рабочих и крестьян,
военнослужащих и творческой интеллигенции, и вот теперь,
повиснув в сверкающей черноте на невидимых нитях судьбы и
траектории, я увидел, что стать небесным телом - это примерно
то же самое, что получить пожизненный срок с отсидкой в
тюремном вагоне, который безостановочно едет по окружной
железной дороге.

— Грех — это избыточный вес. Греховна ваша плоть, ибо именно из-за нее вас поражают боги. Подумайте, что приближает ре… Страшный Суп? Да именно то, что вы обрастаете жиром. Ибо худые спасутся, а толстые нет. Истинно так: ни один костлявый и синий не будет ввергнут в пламя, а толстые и розовые будут там все. Но те, кто будет отныне и до Страшного Супа поститься, обретут вторую жизнь. Ей, Господи! А теперь встаньте и больше не грешите.

Но никто не встал — все лежали на земле и молча глядели — кто на размахивающего руками Затворника, кто в пучину неба. Многие плакали. Пожалуй, речь Затворника не понравилась только первосвященникам.

— Зачем ты так, — шепнул Шестипалый, когда Затворник опустился на солому, — они же тебе верят.