Другой Путь

Древние греки называли сущностно несходные сердечные привязанности разными словами.
Одно дело – филос, нечувственная и не обусловленная родством любовь к друзьям, к определенным занятиям или к системе взглядов. То есть любовь добровольная, рациональная и, если угодно, необязательная, хотя она может стать и главным смыслом жизни. Такова, например, «любовь к своему делу».
Сторхе, любовь к родным («к бабуле»), напротив, является долгом всякого нравственного человека.
Одухотворенная, всепоглощающая любовь к богам почиталась как высшая из форм любви и называлась агапе. Позднее, в христианскую эпоху, она трансформируется в любовь к Единому Богу и долгое время будет считаться единственной похвальной формой любви. «Любовь к Ленину-Сталину», пожалуй, тоже из этой области.
Та любовь, которую исследую я, разумеется, ведет свою генеалогию от античного эроса. Изначально это слово употреблялось в весьма широком значении – как всякое страстное желание (оно буквально и значит «желание»), однако со временем, будучи привязано к культу бога Эрота, стало использоваться главным образом для обозначения чувственных устремлений. И если бы кто-то сказал, что испытывает эрос по отношению к каше, бабуле или диктатору, для греческого уха это прозвучало бы странно или даже непристойно.

– Иннокентий Иванович, знаете, я отношусь к верующим людям примерно так же, как к футбольным болельщикам. Вижу, что им здорово вместе, что они увлечены каким-то дружным и, видимо, хорошим делом. Я им даже завидую – тоже хотел бы радоваться забитым голам и горевать из-за пропущенных. Но меня не волнует, куда у них там покатился мяч. И вообще эта игра мне неинтересна… Простите, если вас обидела такая метафора.

Бах улыбнулся.

– Обидеть меня, кажется, никому еще не удавалось. А в твоих словах ничего обидного нет. Мы, верующие и атеисты – если исключить фанатиков с обеих сторон, – относимся друг к другу одинаково: как к легкопомешанным. Думаем: вроде человек как человек, но есть у него один пунктик, которого лучше не касаться, а то всем будет конфузно. О чем угодно с ним можно, но только не о Боге. И тут уж верно одно: какая-то из двух категорий точно умалишенная. Либо Бог есть, и тогда атеистам вечно терпеть адские муки, а они, полоумные, этого не понимают. Либо нет ни ада, ни рая, а верующие всю жизнь зря корчат из себя клоунов, совершая безумные крестообразные движения рукой и нелепые гимнастические упражнения на коленках. – Он махнул рукой, захихикал. И посерьезнел. – Но суть не в человеческом уме и безумии, а в душевной крепости. Я думаю, это иллюзия, что самые страшные времена остались позади и теперь будет легче. Сейчас наступила передышка после военных ужасов, а будет страшно и, может быть, еще страшнее, чем прежде. Я не знаю, не могу объяснить с политической точки зрения, но… Я вижу на горизонте небо, всё черное от туч, и в нем сверкают молнии. Будет новая гроза, новая буря. И спасутся душой, сохранят себя только те, кто найдет опору в Боге. Кто уверует.

– Насколько я понимаю, заставить себя уверовать невозможно, – заметил внимательно и сочувственно слушавший Антон.

– Невозможно. Ты просто дверь не запирай. Оставь щелку, чтобы было куда свету проникнуть.