Цитаты из книги Ленька Пантелеев

- Дедушка! - закричала ему на ухо Александра Сергеевна. - Мы не белые, мы сами от белых бежим. Он топнул ногой и крикнул: - Ась? - Дедушка, милый, у меня в деревне маленькие дети... - Не слышу? - Дети у меня, я говорю... Мальчик и девочка... Они меня ждут... Я их очень давно не видела... - Тыр-тыр-тыр, - смешно передразнил он ее. Потом постоял, ничего не сказал и, резко повернувшись, ушел в дом. Александра Сергеевна переглянулась с сыном. - Сумасшедший какой-то, - пробормотал Ленька. Но старик уже появился на пороге, выволакивая длинные обглоданные весла и железные уключины. - На, держи, - приказал он Леньке и направился к лодке. - Только, дедушка... - кинулась к нему Александра Сергеевна. - Я должна вас предупредить... Перевернув лодку и наваливаясь на нее животом, он уже толкал ее в воду. - Дедушка, вы слышите? - кричала Александра Сергеевна. - У меня нет денег!.. Но я - вы не бойтесь - я заплачу вам!.. - Чего ты? - сказал он, выпрямляясь и смахивая со лба взмокшую прядку волос. - Я говорю: вы не беспокойтесь, дедушка! Денег у меня нет, я потеряла их, но я вас как-нибудь отблагодарю. Я вам часы дам или вот - хотите колечко... Отставив в сторону мизинец, она протянула руку. Он наклонился и большим заскорузлым пальцем осторожно тронул маленькую голубую бирюзинку на тоненьком витом колечке. - Это чего? Золото? - Да, дедушка. Чистое золото. - Откедова у тебя? - Это, дедушка, подарок. Это мне покойная мать, когда я еще девочкой была, подарила... Он стоял, придерживая двумя руками лодку, и хмуро смотрел на женщину. - Мать, говоришь? Подарила?.. Ну, ладно, садитесь... И тут, когда Александра Сергеевна добилась своего и взглянула на лодку, которая уже юлила и колыхалась на воде, ее охватила робость. - Дедушка! - крикнула она. - А лодка у вас прочная? - Ась? - переспросил он. - Садись, я тебе говорю!.. - Мама... да садись же! - кричал Ленька. Он уже стоял в лодке и протягивал ей руку. Она вздохнула, зажмурилась, перекрестилась и, придерживая подол юбки, шагнула на шаткие досочки кормовой банки. Через минуту лодка уже развернулась и быстро шла наискось по течению. И опять Ленька не испытывал никакого удовольствия. Страх, который охватил Александру Сергеевну, невольно передавался и ему. Крепко зажмурившись и вцепившись одной рукой в борт лодки, а другой в Ленькино плечо, она поминутно наклонялась, вздрагивала и шептали: - Боже мой, боже мой, как ужасно, как страшно качает! - Мама... да где же качает? - сердился Ленька. - Ты посмотри - ни одной же волны нет! Старик уверенно, легко, по-молодому работал веслами. Иногда он взглядывал на Александру Сергеевну, усмехался, щурил глаза и качал головой. - Робеешь, баба? Не робей! - вдруг закричал он, показав на мгновение белые крепкие молодые зубы. И почему-то этот веселый крик, прокатившийся эхом по реке, и неожиданная мальчишеская улыбка старика вдруг успокоили Александру Сергеевну. Ленька сразу почувствовал, что рука ее обмякла и уже не так судорожно сжимает его плечо. На правом берегу пристали у каких-то дощатых мосточков. Стоя в лодке и помогая Александре Сергеевне подняться на мостки, рыбак сказал: - Пойдете по левой руке, - наверх. Там деревня Воронино... Оттедова на Большие Соли путь держите. Александра Сергеевна поблагодарила его и стала стягивать с мизинца кольцо. - Ладно, иди, - сказал он, махнув рукой. - Что? - не поняла Александра Сергеевна. - Иди, я говорю, иди, бог с тобой... - Дедушка... нет... как же... - Иди, тебе говорят! - закричал он и так сильно топнул ногой, что заколыхался вместе с лодкой. Ленька услышал, как мать всхлипнула. Она постояла, разглядывая кольцо, потом быстро натянула его на палец, еще быстрее наклонилась и, рискуя упасть в лодку, обняла старика и поцеловала его в загорелый лоснящийся плешивый лоб. - Спасибо вам, дедуся, - сказала она сквозь слезы. - От дура-баба, - засмеялся он, утирая лоб, и опять на несколько секунд блеснули его ослепительно-белые не стариковские зубы.

Подойдя к работающим, Ленька поздоровался и спросил, где тут можно видеть Виктора Николаевича. - Это я, - сказал человек в стеганке, отбрасывая в сторону березовое полено. - У тебя что - путевка? - Да. - А ну давай ее сюда. - А-а, Пантелеев? Леня? - сказал он, заглянув в Ленькины бумаги. - Как же... слыхал про тебя. Ты что - говорят, сочинитель, стихи пишешь? - Писал когда-то, - пробормотал Ленька. - Когда-то? В ранней молодости? - улыбнулся заведующий. - Ну что ж, товарищ Пантелеев. Здравствуйте! Милости просим!.. Он снял варежку и протянул Леньке большую, крепкую мужскую руку. Из-за его спины выглядывали и смотрели на Леньку дружелюбные, насмешливые, равнодушные, добрые, румяные, бледные, пасмурные и веселые лица его новых товарищей. А сам Ленька, не теряя времени, опытным взглядом бывалого человека уже оценивал обстановку. Вот забор. За забором дымится высокая железная труба какого-то крохотного заводика. Правда, над забором торчат острые железные гвозди. Но при желании и при некоторой сноровке перемахнуть через такой заборчик - пара пустяков. Он не собирался жить в этом детдоме больше одной-двух недель. Он был уверен, что убежит отсюда, как уже не раз убегал из подобных учреждений. Но случилось чудо. Ленька не убежал. И даже не пробовал бежать...

Он поборол в себе страх и еще раз пошел искать Юрку. Вместе с ним разыскивали своих мужей, сыновей и братьев несколько женщин. Женщины подняли крышку первого гроба. Ленька заглянул туда и отшатнулся. Вместо мертвого человека, покойника, он увидел груду посиневших человеческих ног, рук и отдельных пальцев. Он убежал с площади и уже не возвращался туда. Он сидел в комитете комсомола на кухне, у жарко нагретого кипяточного бака и плакал навзрыд, не стесняясь, не сдерживая слез и не видя перед собой ничего, кроме маленького скрюченного пальца. Почему-то он решил, что этот палец, - именно Юркин палец, и мысль о том, что это все, что осталось от его друга, не давала ему успокоиться. Он плакал, как никогда в жизни не плакал.

...Утром в городском комитете комсомольцам раздавали оружие. На всякий случай встал в очередь и Ленька. Когда подошла его очередь, человек, выдававший винтовки, с удивлением посмотрел на него и спросил: - А ты куда? Ленька привстал на цыпочки и басом сказал: - Мне четырнадцать лет. В это время в комнату вошел Юрка. "Ну, все пропало", - подумал Ленька. Но Юрка, увидев его, не засмеялся и не рассердился. - Ладно, - сказал он, - выбери ему там какую-нибудь берданку завалящую. Запишем его в городскую охрану. Охранять город остались инвалиды и комсомольцы младшего возраста. Получив ружье и надев его на плечо, Ленька почувствовал гордость. Но это не было простым мальчишеским тщеславием. Это чувство было гораздо сильнее. Маленьким сердцем своим он понял, что ему не для забавы выдали эту старую русскую трехлинейную винтовку, не потому, что он очень просил и хныкал, а потому, что его считают своим, потому, что он принят в комсомольскую семью и ему доверяют охрану самого ценного, что есть у советского человека, - завоеваний революции.

Теперь Ленька писал потихоньку от всех пьесу. Придумывать ее он начал еще в прошлом году, в Казани, когда жил у Франца. Пьеса была в стихах, из казачьей жизни, и в подзаголовке ее почему-то стояло: "революционная опера". Перед каждым куплетом, которые, по Ленькиной мысли, актеры должны были петь, в скобках стояло: на мотив "Яблочка", на мотив "Смело, товарищи, в ногу", на мотив "Кари глазки", на мотив "Маруся отравилась", на мотив "Шумел-гремел пожар московский"... В этих поэтических упражнениях Ленька находил хоть и небольшое, а все-таки утешение.

В маленькой комнате, украшенной лозунгами и плакатами, сидела за столом рыжеволосая веснушчатая девушка. Девушка что-то писала. - Принимай гостя, Маруся, - сказал ей парень. Увидев Леньку, девушка вскрикнула. Уши и нос у Леньки были совершенно белые. Он отморозил их. Он никогда не забудет эти добрые женские руки, которые полчаса подряд заботливо растирали снегом его лицо и уши. - Ну что - дышать можешь? - спросили у него, когда он немного согрелся и пришел в себя. - Да. Благодагю вас. Могу, - сказал Ленька и вдруг расплакался. Плакать ему было стыдно, он давно не плакал, но сдержать себя он не мог. Его успокоили, напоили чаем, накормили хлебом. Он рассказал, кто он, откуда и что с ним случилось. Рассказал и про ферму, и про монастырский бархат, и про валенки, и про чека, и про колонию имени III Интернационала... Он думал, что сейчас его выгонят или отправят в милицию. Но парень, которого девушка называла Юркой, серьезно выслушал его и сказал: - Вот что, товарищ Ленька... До Петрограда ты вряд ли сейчас доберешься. Оставайся у нас - в комсомоле. Ленька остался. Его поселили на кухне, которая только называлась кухней, потому что там стояли плита и кухонный стол. А на самом деле там только чай кипятили, когда собирались по вечерам в комитете комсомольцы - на лекции, на собрания или просто поговорить, пошуметь и поспорить. Эта зима была у Леньки очень хорошая.