Цитаты из книги Беатриса

- Красота, мой дружок, одухотворяет все существующее, она печать, которой природа помечает свои наиболее совершенные творения: она — величайший из символов, подобно тому как она и величайшая случайность.

- Древние были правы, возводя в культ божественную красоту. Не помню, кто именно из путешественников пишет, что дикие лошади, живущие на свободе, избирают своим вожаком самого прекрасного коня.

- Он сбросил меня с моих вершин в пропасть. Но ведь и на дне пропасти растут цветы — бледные, чахлые и все же прекрасные.

- Истинная любовь не скрывает своих страхов.

- Истинное счастье не знает тщеславия.

- Любить и заставить полюбить себя — две совершенно различные вещи.

- Мы можем с вами спеть тот страшный гимн, который поэт вложил в уста Моисея, взывающего к богу: «Господь, ты сотворил меня могучим, но одиноким».

- Судите о наших книгах, но не критикуйте наших чувств.

- Постарайся быть благоразумнее: раз уж тебе пришло время любить, люби только чистых женщин.

- У людей, отмеченных печатью гения, лучезарное чело, глаза мечут молнии.

Талант — нечто великое, нечто возвышенное.

Талант сделался в Париже явлением заурядным: все взоры, все сердца, пресытившиеся талантами, с тоской взывают о гении.

Первобытная гармония понятна только великим умам и великой скорби.

Она прекрасно понимала, что после г-жи де Сталь в нашем веке нет места для Сафо и что Нинон не могла бы существовать в нынешнем Париже, где нет ни вельмож, ни сладострастного двора.

Наполеон недаром называл неудачу повитухой гения.

Политические бури, — вернее, та феерия, которая вошла в историю под именем «Ста дней», — захватили ее и уберегли от всех страстей.

Фелисите стала свидетельницей последней драмы Империи и восхищалась войсками, когда они, проходя по Марсову полю, как римские гладиаторы по арене цирка, приветствовали цезаря, перед тем как сложить головы под Ватерлоо.

Она закрыла ему глаза в тот момент, когда Наполеон воевал со всей Европой на трупе Франции.

Авторское тщеславие так же слепо, как и любовь.

Г-н де Фокомб, в ту пору шестидесятилетний старик, женился на молодой женщине и передал ей бразды правления. Сам он занимался только археологией, которая стала его страстью или, вернее, манией, — такие мании поддерживают в стариках иллюзию жизни.