Русский роман

Его губы обматывали меня, как привитую ветку, плотным пальмовым волокном своих историй.

Есть в строении моего грузного и плотного тела что то такое, из за чего людям кажется, что я немного туповат.

– Прежде всего, постарайся ее рассмешить, – сказал Либерзон своему сыну. – Женщины любят, когда их смешат. Перед смехом они не могут устоять.
– Смех, – сказал Мандолина, – это как трубный звук для стен Иерихона, как волшебное заклинание для пещеры с сокровищами или как первый дождь для высохшей земли.

«Она терпелива, месть, терпелива, как луковица морского лука, – сказал он. – Ее наслаждение – в долгих годах утонченной отделки и созревания. Она завязывается в глубинах души, в ее тайниках, под тонкой пленкой пшеничных полей и гладкой кожи, в расселинах и теснинах».

Она тоже пила неостуженный, только что вскипевший чай, а когда чашки опустели, они оба поднялись, словно по сигналу, и обнялись. Дедушка прижался к ней лицом и стал медленно покачиваться вместе с нею. Его усы касались ее шеи, одна рука мягко и быстро выстукивала на ее плече код узнавания, а вторая скользила от ее грудей к животу тем давним заученным движением, что все эти годы ожидало на складе осиротевших привычек.

Они обнимались на ящиках с гранатами, с головы до ног обсыпанные белым порошком взрывчатки, и, когда Рылов, с его скудным запасом метафор, однажды назвал ее «Шварцлозе», по марке своего любимого ружья, она уже не обиделась.

Сегодня, спустя многие годы после ее смерти, он уже простил дедушке прошлое, помогал ему по хозяйству и играл с ним в шашки. Но дважды в год, в день своего прибытия в Страну и в день смерти сестры, он приходил к ней на могилу «посидеть часок-другой и спокойно поненавидеть всех этих великих деятелей и деляг».

Он сидел на корме, смотрел на воду и мучительно выпарывал из своего обнаженного сердца нити воспоминаний, которые волочились за кораблем длинными плетями пены. «Погляди, жар нашего сердца распорот на нитки», — писал он многие годы спустя в одной из своих записок.

И что из всего этого вышло? Твой дядя Авраам.

«Наша бабушка Фейга, — сказал Ури, и глаза его затянуло мечтательной дымкой, — ходила по полю нарциссов, как украинская крестьянка, — в одном платье, без трусов. И забеременела от цветочной пыльцы».

Она назвала его «Булгаков» по имени молодого русского любителя кошек, с которым она когда-то познакомилась в Доме писателей в Киеве.

Увидев очередную парочку, он всякий раз задавался вопросом, когда и почему их любовь даст непременную трещину.

Утром я ему [отцу] завидовал, в обед боялся, а вечером уже любил.

Я напомнил ему, что в нашей деревне и так нет ни одного человека, которого все остальные, без исключения, считали бы нормальным. Нормальность человека у нас — это просто приговор демократического большинства, принятый в соответствии с количеством людей, которые считают тебя нормальным. Эфраима, например, все в деревне по сей день считают ненормальным из-за его Жана Вальжана. А некоторые даже видят в нем доносчика и предателя.

«Каждое событие, произошедшее в этой Долине, имеет больше версий, чем участников», — сказал мне как-то Мешулам.

«Дьепп, — произношу я, — Дьепп, Крипсдейл, Ловет», — и непривычные слова заставляют воздух идти непривычными путями в полостях моего рта и горла.