Он ничего не сказал, но вышел — без плаща, без куртки.
— Мне нужна бумага! — крикнула я ему вслед, расстроенная тем, что он отнесся к моей просьбе и моему сну так небрежно.
— Возьми с моего стола все, что нужно, — сказал отец, не обернувшись, и закрыл за собой дверь.

Остаток дня я отца почти не видела. Я знала, он был занят — переворачивал Ивовый Лес вверх дном ради своей затеи. Для моей кузины выбирали комнаты, вытащили остальные принадлежности из кедровых сундуков и проветрили, прочистили дымоход, где обнаружилось чье-то гнездо. На протяжении следующих двух дней переполох все усиливался. Наш управляющий Ревел был в полном восторге и метался по дому во всех направлениях, выдумывая все новые и новые задания для слуг. К нашим дверям потоком шли незнакомые люди. Отец и Ревел говорили с ними в кабинете особняка, отбирая ремесленников и работников, горничных и слуг. Уже на следующий день некоторые вернулись с инструментами и принялись за работу. А другие привезли на тачках свои пожитки, чтобы поселиться в крыле особняка, отведенном для прислуги.

— Ты говоришь, она совершенна "внутри и снаружи". Ты воспользовался Силой, чтобы это узнать?
Я посмотрел на нее виновато, понимая, насколько ее тревожит эта магия. Опустил глаза и признался:
— Не только Сила, но и Дар говорят мне, что у нас очень маленький, но в остальном здоровый ребенок, любовь моя. Дар твердит, что искра жизни в ней сильная и яркая. Пусть наша дочь и крошечная, я не вижу, что помешает ей жить и цвести. И расти.
Лицо Молли озарилось внутренним светом, словно я преподнес ей бесценное сокровище. Я наклонился и очертил мягкий круг на щеке малышки. Она удивила меня, повернув лицо к моему прикосновению и сморщив маленькие губы.
— Она голодная, — сказала Молли и рассмеялась тихо и устало, но с благодарностью.
Она устроилась в кресле, распахнула рубаху и приложила ребенка к своей обнаженной груди. Я глядел на то, чего мне никогда не доводилось видеть, тронутый так, что даже плакать не мог. Я придвинулся к ней, встал на колени и, осторожно приобняв рукой жену, стал смотреть на сосущего младенца.

Я оставил Риддла и поспешил по коридорам особняка в сторону конюшни. Ничто не указывало на то, что кровопролитие завершилось чьей-то смертью. И вообще, оно могло быть не связано со мной или моими близкими. Возможно, посланницу преследовали ее враги. Я достиг входа для слуг, отворил тяжелую дверь и метнулся через заснеженный внутренний двор к дверям конюшни. Бежать было недалеко, но снег успел набиться мне за шиворот и в рот. Я отодвинул засов на дверях конюшни и приоткрыл одну створку ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

По правде говоря, милосердных способов убийства не существует. Некоторые люди считают, что утопить неполноценного новорожденного в теплой воде – не преступление. Как будто он не борется за жизнь в отчаянии, не пытается набрать в легкие воздуха… Если бы не пытался, не утонул бы. Но эти люди просто не слышат его криков, не чувствуют, как угасает его разум, так что они милосердны – к самим себе. То же самое можно сказать о большинстве «милосердных убийств». Самое лучшее, на что способен убийца, – это устроить так, чтобы ему не пришлось быть свидетелем причиняемой боли. Постойте-ка, скажете вы, а как быть с наркотиками и ядами, от которых человек погружается в глубокий сон и уже никогда не просыпается? Может быть, но я сомневаюсь. Подозреваю, какая-то часть жертвы обо всем знает. Тело знает, что его убивают, а у тела от разума мало секретов. Пусть душители и кровопускатели твердят, что их жертвы не страдают. Это ложь. Правда лишь в том, что страдания жертв невидимы для убийц. И никто еще не вернулся, чтобы уличить их во лжи.