H wie Habicht

Настоящим человеком ощущаешь себя только после того, как, хотя бы в воображении, тебе удастся утратить все человеческое.

Руки даны человеку, чтобы протянуть их другому, чтобы обнять другого. Но не сворачивать шею кроликам, не вытаскивать спутанные кишки на подстилку из палых листьев, когда ястреб наклоняет голову, чтобы напиться крови из груди добычи. Смотрю на всё это, и мне горько.

На заре военной авиации хищные птицы воспринимались как военные самолёты из плоти и крови: существа с идеальной аэродинамикой и способностью уничтожать. Ястребы летают, охотятся и убивают. Самолёты делают то же самое. Это сходство было подхвачено военной пропагандой, изображавшей воздушные бои чем-то естественным, подобным соколиной охоте. Средневековый романтический ореол тоже сыграл свою роль, и вскоре ястребы и самолёты тесно переплелись в представлениях о войне и о национальной обороне.

С папиной привычкой вглядываться в небо при малейшем шуме самолётного двигателя и рассматривать в бинокль самые далёкие конденсационные следы самолёта, думаю, было неизбежно, что я ещё совсем маленькой девочкой захочу ему подражать, поняв, что смотреть на тех, кто умеет летать, – это способ увидеть мир. Только в моем случае речь шла не о самолётах, а о птицах.

Задумываюсь, какими мы представляем себе диких животных. И как они исчезают – не только из дикой природы, но и из нашей повседневной жизни, подмененные книжными или экранными образами. Чем более редкими они становится, тем меньше наполнены для нас смыслом. В конце концов, редкость становится их единственным качеством.

Дрессировать ястреба-тетеревятника, а потом не давать ему охотиться – это все равно, что воспитывать ребёнка и не давать ему играть.

В отличие от других животных, живших рядом с человеком, ястребы так и не стали домашними. А потому во многих культурах они превратились в мощный символ дикого мира, и одновременно того, что надо подчинить и укротить.

Как и все женщины, самки ястреба-тетеревятника непредсказуемы. Угрюмые, взбалмошные и истеричные. У них патологическая смена настроений. И умом их не понять.

Я смотрела, но не действовала. Искала защищенности в состоянии невидимости. Но желание превращаться в невидимку иногда становится привычкой. А в жизни это совсем ни к чему. Поверьте, совсем ни к чему. Особенно, когда общаешься с окружающими – любимыми, друзьями, родными, коллегами.

Мне следовало бы ещё понять, что после потери отца сознание не просто выбирает новых отцов из окружающего мира, но находит и новые «я», которые бы их любили.

«Любимые животные почти всегда губительны по отношению к хозяину или к самим себе». Владельцы портят их точно так же, как «матери портят своих детей, душа их, словно плющ». Любимцы-животные означали зависимость, а зависимость приводила писателя в ужас.

Я уже почти забыла, каким добрым и тёплым может быть окружающий мир.

Сейчас я держала картонку, щупала ее края и чувствовала, что мое горе превратилось во что-то иное. Оно просто превратилось в любовь.

Однако зачем нужны испытания, чтобы вступить в какое-нибудь общество, мне было не понять. Я не воспринимала храбрость и умение переносить боль как необходимые ступени на пути к достижению уверенности в себе и взрослению.

Археология печали всегда в беспорядке. Ты копаешь землю, и лопата вдруг поднимает на поверхность давно забытые вещи. На свет божий извлекается нечто удивительное: не просто воспоминания, но образ мыслей, эмоции, твой прежний взгляд на мир.

В воображении всё можно восстановить, поправить, залечить все раны, закончить все истории.

...смотреть на тех, кто умеет летать, — это способ увидеть мир.

"— Ты добровольно вернулся из университета в школу, потому что тебе еще нужна была школа, потому что тебе предстояло что-то открыть. Ты вернулся под крылышко наседки, желая обрести защиту, ибо ты сам был еще маленьким цыпленком, но ты к тому же что-то искал: тебе нужен был талисман, который позволит уйти.
— Так что же я ищу?
— Узнаешь, когда найдешь.
— Это мудрость или мужество?
— Возможно, это любовь".

Птица появилась, как героиня мелодрамы Викторианской эпохи — безумная фурия, готовая напасть. Она была более темного дымчатого цвета и гораздо, гораздо крупнее. И вместо писка — вой. Громкие, ужасные прерывистые звуки, как будто ей очень больно. И крик этот был невыносим. "Это мой ястреб", — говорила я себе, и на большее у меня не было сил.