Остров Крым

Характерец-то, характеришка-то у нас особенный. Не так ли? У кого, например, ещё существует милейшая поговорчка „сор из избы не выносить“? Кельты, норманны, саксы, галлы − вся эта свора избы, небось, свои очищала, вытряхивала сор наружу, а вот гордый внук славян заметал внутрь, имея главную цель − чтоб соседи не видели. Ну, а если все эти гадости из национального характера идут, значит, всё оправдано, всё правильно, ведь мы же и говном себя называем, а вот англичанин говном себя не назовёт.

Гостиница «Интурист». На крыльце группа французов, с любопытством наблюдающая пробегание странной толпы: интереснейшее явление, этот русский народ, вроде бы белые, но абсолютно не европейцы.

Если неправильно выберешь вино, весь обед покатится под откос, и все вы через два часа будете выглядеть, как свиньи.

... Все эти психологические курьёзы. Это свойственно, быть может, только вам, русским. Англичане, колонизируя острова и прочие пространства, тут же начинали стремиться к отделению от метрополии. У вас второе поколение спасшихся, не говоря уже о третьем, начинает мечтать о суровых объятиях передового, хотя и самого тупого, народа в истории. Суицидальный комплекс, нравственная деградация.

В самом деле, вот мерзость капитализма. Всего полно, в карманах масса денег, все проституируют и жаждут наслаждений. Погибающий мир... Я буду жить в нашем, в моём мире, где всего не хватает, где все всего боятся, да-да, это более нормальный мир; поступлю куда-нибудь продавщицей или кладовщиком на продбазу, буду воровать и чувствовать себя нормальным человеком.

«Аристократия возникла в древности из самых сильных, самых храбрых и самых хитрых воинов, а древность, господа, это времена совсем недавние.»

— Разведка, — ядовито усмехнулась Таня. — Сказали бы лучше — слежка, соглядатайство.

— Сударыня, — не без печали заметил Востоков. — Соглядатайство — это не самое мерзкое дело, которым приходится заниматься нашей службе.

Впрочем, чудное было время. Хоть и душили нас эти п@длы, а время было чудесное. Где теперь это время?

Облегчённо и тихо они обнялись и заснули, как единое целое, представляя собой не столь уж частое нынче под луной зрелище супружеского согласия.

— Планета у нас одна... море у нас одно, товарищи... много у нас общего, друзья... — Все тут разом улыбнулись общей, открытой улыбкой. — ... Но много и разного, господа... — Улыбка погасла — не вечно же ей сиять. — ... Итак, я поднимаю бокал за взаимопонимание! ...

— Прости меня, но тут и в социальном плане всё перевёрнуто. Мое глубокое убеждение, что здоровье человечества заключено в либерализме, а революция - это вырождение; насилие и кровь ...

Декаданс в нашей стране не истребим.

— Словом, все это кошмар. Миазмы вражды, неизбывного скандала отравляют мир. Близится час холокоста. Пока не поздно — в монастырь, куда-нибудь на Мальту, куда-нибудь на острова Тристан-да-Кунья ... Не знаешь, где самый отдалённый и самый бедный православный монастырь?

Приезжаешь в Париж и никуда не торопишься. Это наслаждение.

Какая глубина, какая точность, — думал Марлен Михайлович, с благодарностью поглаживая женино плечо, — как она меня понимает. Какая стройная логика, какой нравственный потенциал!»

Все эти лица и группы лиц расположились на большой веранде «Дома» с полным уважением к человеческой личности и занимаемому ею пространству, храня, стало быть, и за завтраком первейшую заповедь европейского Ренессанса.

— Через три поколения это могло бы стать серьезным, если бы Остров существовал.

— Куда он денется? — сказал Антон. — Не утонет же.

— Его притянет материк, — сказал Андрей.

— А вот мы, молодежь, считаем вашу идею бредовой, — без всякой злости задумчиво сказал Антон. — Как можно объявлять Остров русским? Это империализм. Ты знаешь, что русской крови у нас меньше половины.

— В Союзе, между прочим, уже тоже меньше половины...

— Выло бы смешно жить на Острове Крым и бояться землетрясений.

Эта фраза вызвала бурный всплеск фаталистического веселья и странной бодрости: как смешно, и самом деле, бояться землетрясений под радарами, ракетами и спутниками красных в восьмидесяти километрах от супердержавы, любимой и трижды проклятой исторической родины — СССР.

— А что вам надо? — хмуро поинтересовались женщины.

— Сыру, — пробормотал Луч. — Хотели сырку купить. Чудесная склонность советского населения к уменьшительным обозначениям продуктов была ему давно известна.

Женщины мило заулыбались. Вот эта способность русских баб мгновенно переходить от хмурости, мрачной настороженности к душевной теплоте — вот это клад! Непонятный чужой человек вызывает подозрительность, человек же, желающий сырку, сразу становится понятен, мил и сразу получает добрую улыбку.