Цитаты из книги Gravity’s Rainbow

...их всех каждый день ломают на куски и собирают заново, чтоб сохранить немногих избранных, элиту, которая громче всех теоретизирует о свободе, но сама наименее свободна из всех.

Кошка Сажа спит в кресле — черная грозовая тучка на пути в неведомое далёко, но так вышло, что сейчас она с виду кошка.

Парадоксальная фаза: раздражитель слабый, а реакции сильные.

Вам никогда меня не отменить.

все на свете - какой-то заговор

миллионожки дождя, что семенят снаружи по дворам

Смердит капустой старым вторым рейхом, бабушкиной капустой, горелым лярдом, чей дым с годами достиг некоей dètente с воздухом, каковой стремится его сломить, вонь застарелой болезни и смертного одра отслаивается с крошащихся стен

Мир — закрытая штука, циклическая, резонансная, вечновозвращающаяся.

Шатаясь, вступает Тедди Бомбаж - на голову накинуто Пиратово одеяло, - подскальзывается на банановой кожуре и хлопается на жопу.
- Убиться, - бормочет он.
- Немцы тебе помогут.

— грохочуще-скрипучие 60–70 миль в час плюс странная методика поворотов Будина, которая выглядит некоей стилизованной формой самоубийства

Она по-прежнему с вами, хотя нынче ее труднее увидать, почти незрима, как стакан серого лимонада в сумеречной комнате… но все равно она здесь, невозмутимо-холодная, и кислотная, и сладкая, дожидается, чтобы проглотили, дабы коснуться глубочайших ваших клеток, забурлить среди грустнейших ваших грез.

Из всех магических осадков стонущего, запотевшего перегонного куба Европы мы — мельчайшие, опаснейшие, лучше всех подходим для мирских целей… Мы пытались уничтожить своих индейцев, как и вы: мы жаждали белой версии реальности, кою и получили, — но даже в глубине наидымнейших лабиринтов, в самой дальней груде полуденных балконов или дворов и ворот земля так и не дала нам забыть...

Внутри меня ты бродишь из грезы в грезу. Ты узнала ход в распоследний мой обшарпанный уголок и там, средь обломков, отыскала жизнь. Я теперь не скажу точно, какие слова, образы, грезы иль призраки «твои», какие «мои». Уже не разобрать. Мы оба теперь новые, невероятные…

Она — зимняя шинель, что согревает его ссутуленные плечи, и замерзающий воробышек у него в ладонях.

Войны — купля-продажа. Убийство и насилие — саморегуляция, их можно доверить и непрофессионалам.

— Ой, изюмительно, — говорит она, — я, кажется, простуду подхватила. Войну ты подхватила. Она заразная, и я не знаю, как ее шугануть.

Войны умеют затмевать собою дни, им предшествующие. Оглядываясь, понимаешь, сколько там шума и тягости. Но в нас выработан условный рефлекс забывать. Так война, конечно, весомее, да, но все равно… не легче ли увидеть скрытую машинерию в те дни, что подводят к событию? Разрабатываются комбинации, что-то должно ускоряться… и края частенько приподымаются на миг, и мы видим то, что нам видеть не полагалось…

Сверху, под немецким углом камеры, отмечает Уэбли Зилбернагел, лаборатория эта - тоже лабиринт, рази ж нет... бихевиористы бегают по проходами между столами и стойками, что крыски-с-мышками. Закрепление рефлекса для них - не катышек пищи, а успешный эксперимент. Но кто наблюдает свысока, кто отмечает их реакции?

Вы, бедная Катье. Ваша история печальнее всех. — Она поднимает голову — посмотреть, как именно его лицо станет над нею насмехаться. Поразительно: вместо этого слезы струятся, струятся у него по щекам. — Вам всего-навсего дали свободу.