Цитаты из книги Gravity’s Rainbow

Уставившись в окно, в никуда, стиснув столовый нож с такой силой, что и кости в руке могут хрустнуть. С прокаженными случается. Обрыв обратной связи с мозгом — и не поймут, сколь яростно они сжимают кулак. Знаете же этих проказников. Ну...

За это их краткое знакомство у Ленитропа сложилось впечатление, что данный осьминог душевно нездоров, хотя с чем тут сравнивать?

Он хочет знать, как ведут себя люди до и после удара молнии, чтобы лучше понимать, как ему вести себя с безутешными семьями.

-Здоровенный такой поросячий костюм, желто-розовый с голубым, ей-же-ей, -отвечает капрал. - Как увидите, сразу узнаете.

... communication on the trek command frequency is by CW dots and dashes - no voices to betray. But operators swear they can tell the individual sending-hands. Vlasta is one of his best operators, and she can do good hand-imitations of most of Ombindi's people. Been practicing up, just in case.

None of the regular company here actually watch the movie under the rug much - only visitors passing through: friends of Magda, defectors from the great aspirin factory in Leverkusen, over in the corner there dribbling liberated corn-starch and water on each other's naked bodies, giggling unhealthily ...devotees of the I Ching who have a favourite hexagram tattooed on each toe, who can never stay in one place for long, can you guess why? Because they always have I Ching feet!

Her name turns out to be Geli Tripping, and the balalaika belongs to a Soviet intelligence officer named Tchitcherine. In a way, Geli does too - part-time anyhow. Seems this Tchitcherine maintains a harem, a girl in every rocket-town in the Zone. Yup, another rocket maniac. Slothrop feels like a tourist.

... просто однажды просыпаешься и понимаешь, что Королева, Офицер и Король суть лишь великолепные калеки, а пешки, даже доходящие до последней горизонтали, обречены ползать в двух измерениях, и никакой Туре не вознестись и не опуститься — нет: полёт был дарован лишь Скакуну!

Now everybody -

Колонии - отхожие места европейской души, где человеку дозволено спустить штаны и расслабиться, упиваясь вонью собственного дерьма.

Слово, негаданно произнесенное тебе в самое ухо, а затем навек бессловесность. Помимо невидимости, помимо падения молота и трубного гласа, вот он, подлинный ужас, дразнится, с германской педантичной уверенностью сулит ему смерть, с хохотом отметает все Галоповы приглушенные деликатности… нет, никакой пули со стабилизатором, ас… не Слово, не единственное Слово, что на клочки раздирает день…

Но кто тут осмелится предположить, чего хочет Война, так она огромна и равнодушна... так отсутствующа. Быть может, Война — даже не осознание, да и вообще не жизнь. Возможно лишь грубое, случайное подобие жизни. В «Белом явлении» есть, знаете ли, один давний шиз, который считает, будто он-то и есть Вторая мировая война. Не выписывает газет, отказывается слушать радио, но все равно — в тот день, когда началась высадка в Нормандии, температура у него отчего-то подскочила до 104° F.

Урод, урод, урод -  вдумайтесь, что за слово: какая белая окончательность в финальном щелчке языка . Намекает на уход мимо полной смычки языка с зубами - за нуль - в иное царство. Само собой, насквозь не пройдешь. Но умом понимаешь, что вот так тебе идти надлежит.✍

Дождь нарастает мокрым крещендо.

он видел малейшее белое блуждание голых ее ладоней, кожей чувствовал любое движение ее оливковых, ее янтарных, ее кофейных глаз. Он потратил галлоны растворителя, щелкая своей верной «зиппо», фитилек обуглился — энергичность уступила бережливости, — съежился до коротенького ошметка, синее пламя вспыхивает по краям во тьме, в разнообразной тьме, лишь бы увидеть, что творится с ее лицом. В каждой новой вспышке лицо — новое.