Дойти и рассказать

Кричавший, оказывается, был старшим в конвое. Он быстрым шагом подошёл к скучковавшимся студентам и выдернул одного из середины, властно оттолкнув свободной рукой тех, кто ему мешал. Оттащив парня за ворот метра на три, моджахед швырнул его перед собой на колени и, откинув за плечо мешавший автомат, выхватил из ножен жуткого вида кинжал. Выдернутым оказался Груздь – как раз тот студент-лечебник, который заменил отказавшегося по каким-то причинам ехать бойца бригады. Увидев над собой уже заносимое лезвие, Груздь попытался вскочить на ноги, но бандит ударил его левой рукой в горло, опрокинув на спину, и начал медленно надвигаться, отводя руку с кинжалом и поворачивая двадцатисантиметровое лезвие остриём вперёд. Два других автоматчика явно изготовились к стрельбе, расположившись так, что могли облить огнём не только всех сбившихся в кучу «спартанцев», но и тех, кто вдруг решился бы рвануться в сторону. Да, это, похоже, настоящие бойцы.

– Я тебе не шутки шучу… – громким свистящим голосом сказал человек, нависший над сжавшимся Груздем. – Мне тебя зарезать ничего не стоит. И я тебя зарежу, как только ты, говно, посмеешь ещё раз открыть рот, когда говорю я… Знаешь, как приятно резать русскую свинью? Вот смотри… Он рывком присел, и бедный парень вскрикнул, когда мускулистая рука завернула ему голову набок, открыв пульсирующий канат косо пересекающей шею мышцы, за которой пряталась сонная артерия. Как завороженные все, не отрываясь, смотрели на эту пульсирующую жилку, к которой плавно, по сантиметру, приближалась полоска отточенной матовой стали.

К моменту, когда время подходило, уже, наверное, к часу ночи, дыхание Алекса стало неровным, с всхлипываниями и свистом. То мелкое, то глубокое, оно волнами расходилось по тесному, давящему подвалу, заставляя бывших студентов сжиматься под наваленными на себя тряпками, закрывая уши руками. Несколько человек, включая Шуру, Шалву и Игоря, переползая на четвереньках через лежащих, подтянулись к ним. Всё так и происходило молча. Можно было бы сказать, что вся их компания переглядывалась, если бы не было так темно. Они ждали.

– Всё, ребята, – тихо сказал Алексей, когда они приподняли его за плечи, чтобы парню было хотя бы чуть-чуть легче дышать.

И ещё раз, через пару минут: «Всё». Потом стало совсем тихо.

Несмотря на всю трагичность собственного положения, Николай, так же как и большая часть остальных бойцов «Спарты», попавших в эту дыру, предполагал, что вся напускная вольность и самоуверенность чеченцев, вся их демонстративная презрительность к низшей расе – это лишь до поры, до времени. Было глупо сравнивать маленькую горную страну, угробившую собственную экономику непрерывной войной, с той огромной мощью, которую бывшая империя, пусть даже разваленная предательствами и коррупцией, могла обрушить на неё в любой момент – если бы только захотела. Почему она этого не хочет – это был другой вопрос, и вопрос больной, но ощущать способность России превратить мятежную «республику» в пыль, растёртую между катками авиации и пехоты, хотелось мучительно.

Николай взял его на «катагаиши», палочку-выручалочку начинающего рукопашника. Вцепившись ногтями в ложбинку за мякотью большого пальца свободной руки конвоира, он изо всех сил закрутил своё тело вправо – и тут же, боясь, что сил для завершения приема может не хватить, пошёл в обратное движение, переставив ноги и изломив кисть в кругообразном развороте, имитирующем движение вводящего весло в воду байдарочника. Хамида швырнуло вверх, он почти подпрыгнул, перевернувшись в воздухе и тяжело рухнув набок, до самой земли провожаемый захватом Николая.

Хэкнули оба, и сопровождавший падение громкий хруст остался почти неслышным. Это мог бы быть и керамзит, и сломавшиеся от грубо проведённого приёма кости предплечья – но останавливаться, чтобы прислушиваться, было некогда. Следующим движением он выломал упавшему руку из плечевого сустава, а ещё через полсекунды оказавшийся рядом Шалва с громким шипением рубанул лопатой Хамидову шею. Выдув ртом целую вереницу слюнявых пузырей, Хамид прогнулся, пару раз дёрнул ногами и затих. По-прежнему не отпуская хватку – один на кисти лежащего, другой на рукояти лопаты, – студенты, когда-то посвятившие себя самой гуманной профессии, переглянулись. Затем Николай разогнулся, потрогал упавшего за шею, немного пошарил пальцами и отрицательно покачал головой. Пульса не было.

Больше слов они не тратили, продолжая бежать молча, тяжело и со свистом дыша. Извилины мозга выключались одна за другой, высвобождая ресурсы, позволяющие двигаться. Как умирающий от истощения организм отключает не слишком важные в данный момент органы в попытках сохранить мозг, так и поставленный в экстремальные условия мозг отключает – или, скорее, приглушает – немалую часть самого себя. Главными тогда становятся мозжечок и мышцы. Движение и его контроль. Зрение сузилось, выхватывая только несущиеся под ноги метры, слух отключился почти совсем, заменившись пульсацией несущейся по височным сосудам крови. В те немногие секунды, когда Николай осознавал себя целиком, он мог радоваться, что у него болят разрываемые нехваткой воздуха лёгкие, болят мышцы ног, забитые с трудом проталкиваемой сквозь себя кровью, но бока все еще молчат. Печень и селезёнка выдали всю накопленную кровь и пока просто ждут, когда расплавленные бегом эритроциты начнут умирать.

Вы, ребята, из Питера приехали, поэтому вам это понять сложно, – неприятно сморщил нижнюю губу Евгений Евгеньевич. – У вас там почти как в самой Москве, подполковников и полковников – как грязи. Любой встреченный на улице подполковник – это, как правило, либо завхоз какого-нибудь военного училища, либо средней руки преподаватель какой-нибудь кафедры снабжения вениками берёзовыми генеральной академии тыла и транспорта… – Он фыркнул и сделал паузу. – А вот в строевой части, на войне, и в том числе на этой, подполковник – это очень много. Это власть, это сила, это огневая мощь, это сотни, а иногда и тысячи жизней солдат России и её врагов. Если скурвился подполковник в тылу – это гадость. Это может привести к проигранному бою, к проигранной кампании, даже к поражению в войне, но это будет длинная и сложная цепочка, которую мы рубим кусками сразу с двух сторон. Но предательство старшего офицера здесь – это сотни трупов. Сразу же, конкретно и бесповоротно…

полудюжины типов самолётов, на которых Николаю доводилось летать в качестве пассажира, вертолёт отличался тем, что в нём ему неудержимо хотелось блевать. Огромная крылатая машина неслась вдоль ущелья с жуткой, невероятной скоростью, плавными движениями вписываясь в его изгибы, повторяющие движение речного русла и едва не задевая ревущими лопастями винтов скалы и деревья по сторонам. Каждые несколько минут лётчики, беззвучно переговариваясь между собой, выдёргивали тушу транспортника вверх – словно подпрыгивая на месте, чтобы оглядеться. В такие моменты Николаю, с трудом удерживающему рвоту, удавалось и самому осмотреться вокруг, хотя бы внешне становясь похожим на сидящих в десантном отсеке бойцов. У тех был вид если не безмятежный, то достаточно спокойный: в поведении вертолётчиков, выжимающих из турбин километры скорости и единицы перегрузки, они не видели ничего, кроме хорошего. После прыжка машина, застыв на мгновение, клевала носом – и снова устремлялась вниз и вперёд, размазывая несущиеся в иллюминаторах и проёме открытой двери деревья и валуны жёлто-бурыми полосами.