Московские Сторожевые

Потом это воспоминание будет для тебя самым страшным. Таким, что не отогнать из головы, как бы не старался. И хорошо еще, если ты один, когда это все наплывает из памяти – именно наплывает, огромной, неуправляемой волной, с которой ты ничего не можешь поделать. В одиночку – только вздрагивать, жмуриться и бормотать невпопад «нет-нет-нет». Особенно почему-то, когда шуршишь по хозяйству, например посуду перемываешь. Тогда ты цепляешься за углы мойки – как тонущий за скобы на сваях пирса. Держишь реальность пальцами. Еще лучше, когда вы вдвоем. И Савв... Старый прижимает ладонь к твоей спине. Словно откашляться помогает. Ну, помогает, да. Картинка уходит. Вместо нее идет вопрос: «А давай, Гуня, мы с тобой эти мысли выдернем?». «Как занозу, что ли?». «Как занозу».
Страшное уже кончилось, ты его перетерпел. Ты отказываешься, шалея от собственной крутизны. А потом проклиная ее – потому что в следующий раз картинка приходит совсем не вовремя. Когда у Старого полный дом народа и тебя гоняют по трем поручениям одновременно. Или когда эта... Евдокия Ольговна, тварь голимая, пластает тебя так, как ей хочется. Вот это и есть кошмар, без вариантов. А ты вспоминаешь свое самое страшное, отгораживаешься одним трындецом от другого. Как карты подменяешь. Думаешь, что скинешь мелочевку, вытянешь вместо нее хотя бы вальта, а взамен своей семерки огребаешь шестерку, причем некозырную. Дурацкое сравнение, откровенно говоря, тем более, что батя тебе все время уши грел: типа, карты – дрянь редкостная. Как раз в том воспоминании, в самом начале.
Оно ведь не страшное, на самом-то деле.