Случай Орфея.

Из цикла 
«НА СМЕРТЬ ИОСИФА БРОДСКОГО» 

Он лежал без движенья, у двери, ничком и в очках.
Друзья говорят, не ложился, мол, ночью работал. 
С лицом не Орфея, а больше еврея-врача 
Он лежал, о движенье нимало уже не заботясь. 
Не Орфей двуязыкий, не Нобель, а больше Эней,
Сердцеед-основатель, а если точнее, Вергилий, 
Гид по мертвому царству, по дольнему царству теней, 
Тех, что в зимнем Стокгольме его, говорят, окружили. 
Хорошо египтянам, у них все идешь и идешь, 
И у жизни и смерти у них ни конца, ни предела. 
Все, что нужно для жизни и смерти, с собою берешь, - 
Нессесер, словари и перо, чтобы темень редела. 

31 янв. – 2 февр. 96

ПРОЩАНИЕ С РОССИЕЙ
Моим дочерям
Не осталось во мне ни следа от тропической неги.
Забываю, как солнце душисто и камень горяч.
Ничего, кроме темного льда и соленого снега,
Из которого дочь моя лепит – кулич иль калач?

Мне любая разлука, любая разлука посильна
(Оттого, что надеюсь на более пестрые сны)
Даже с братом родным, даже с именем колким Россия,
Даже с тем, что в цене, даже с тем, чему нету цены.

Что там ни говори, а гнездовье всегда есть гнездовье,
На своей ли земле, на чужой ли – не все ли равно?
Но, покрытая телом твоим и политая кровью,
Возвратится к тебе через годы как хлеб и вино.

Ах, я знаю тебя, я, почти что на треть обрусевший,
Да, я вижу тебя, удалая империя зла,
Ты, пекарня и бойня, где кровь не бывает несвежей,
От ножа отвела и от черного глада спасла.
Нач. 90-х

Не молчи. Окруженье мое как один молчуны.
Я дождаться не смог ни единого звука в ответ.
Отзвонили звонки. Отсвистели свое свистуны.
Отшумели шумы. Отвертелся сентябрьский ветр.

Не молчи. Будто пойман врасплох провинившийся свет,
Попритих, в оправданье свое ничего не найдя.
Будто умысел чей или Господом данный завет
Эту тишь породил, эту радугу после дождя.

Не молчи. Это сладкая вещь – предаваться словам.
Не молчи, говори, говори, нарушая запрет.
Не молчи. Я согласен со всем, ты как прежде права.
Не молчи. Я полжизни искал этих райских бесед.

1987

В России поэзию уважают больше, чем где-либо: за нее убивают, — слова Мандельштама.

В Греции поэзию уважают еще больше: за нее возвращают из мертвых.

Однако даже Орфей не избежал безвкусицы, которую извиняет только его отчаяние. Он хотел повторить то же самое во второй раз. Это было уже непозволительной прагматизацией искусства, “эксплуатацией таланта”, что называется; той, высокой, божественной остроты столкновения уже не было. Тут Аид и Персефона оказались более последовательными эстетами.

Наверное, Орфей это понял и наверное поэтому перестал петь. Только незадолго до смерти он еще раз, теперь уже в последний, “показал себя”. Это была уже та степень совершенства, та степень бескорыстия, которая порождается чужой, но близкой тебе смертью и предвосхищает твою собственную. За которой уже ничего, кроме смерти. Природа, властительница смерти, это поняла. Даже природа это поняла — и заслушалась, приникла, как глухонемая старушка к давно отзвучавшим в себе голосам.

По одному из вариантов мифа, Орфей умер от тоски по Эвридике.

Это вполне достоверный вариант, ему хочется верить. Однако ему не хочется предаваться целиком.

“Действительность не так слабонервна, как литература, она всегда идет до конца”, — я привел по памяти один из моих любимых эстетических тезисов, он принадлежит Герцену.

Но греческая мифология — не литература, она и есть действительность, она всегда шла до конца.