В России поэзию уважают больше, чем где-либо: за нее убивают, — слова Мандельштама.
В Греции поэзию уважают еще больше: за нее возвращают из мертвых.
Однако даже Орфей не избежал безвкусицы, которую извиняет только его отчаяние. Он хотел повторить то же самое во второй раз. Это было уже непозволительной прагматизацией искусства, “эксплуатацией таланта”, что называется; той, высокой, божественной остроты столкновения уже не было. Тут Аид и Персефона оказались более последовательными эстетами.
Наверное, Орфей это понял и наверное поэтому перестал петь. Только незадолго до смерти он еще раз, теперь уже в последний, “показал себя”. Это была уже та степень совершенства, та степень бескорыстия, которая порождается чужой, но близкой тебе смертью и предвосхищает твою собственную. За которой уже ничего, кроме смерти. Природа, властительница смерти, это поняла. Даже природа это поняла — и заслушалась, приникла, как глухонемая старушка к давно отзвучавшим в себе голосам.
По одному из вариантов мифа, Орфей умер от тоски по Эвридике.
Это вполне достоверный вариант, ему хочется верить. Однако ему не хочется предаваться целиком.
“Действительность не так слабонервна, как литература, она всегда идет до конца”, — я привел по памяти один из моих любимых эстетических тезисов, он принадлежит Герцену.
Но греческая мифология — не литература, она и есть действительность, она всегда шла до конца.
Ваша оценка
robot19 февраля 2020235
Anatoliy_Sl8 декабря 2016169