Русская канарейка. Голос

Интеллигентный человек принимает тебя не по одежде,а по речи.

Ишь ты. И ни слова о ней, о том, что я прилетел, как пылкий птенец, на несколько часов в этот город и чуть ли не на коленях тут перед ним!!!
Вот сволочь бессердечная!
И уныло себя поправил: не сволочь, а замечательный отец. Ты-то сам из-за своей, будь она у тебя, дочери, не то что на порог не пустил бы или там завтраком кормить и канарейками душу вынимать, – ты, милый мой, палил бы из двух стволов в любого соискателя прямо с порога. Уж признайся.

Великая штука – родной язык, говорил он, черт бы его побрал! Родной язык… его хочется держать во рту и посасывать слоги, как дегустатор слагает подробности аромата винного букета, лаская его послевкусие. Хочется ворочать камешки согласных между щек, а гласные глотать по капле, и чтобы смысл иных слов уходил глубоко в землю, как весенние ливни в горах...

— Через месяц придешь. Пусть у ненависти выйдет срок годности.

Владка уяснила главную двигательную силу местной политической жизни: ор, кипеш и судебные преследования.

Стоящие женщины, сынок, влюбляются не в деньги, не в красоту и даже не в ум, а в талант, который их завораживает, как дудка крысолова.

Нет, все-таки нельзя обрастать болью, пусть даже болью памяти. Надо латать и законопачивать все свои бреши.

«Белое после красного – все тихо, а красное после белого – все полетит вверх тормашками», то есть сблюем!

Блоха, заблудившаяся на изнанке ковра: узор тот же, но узелки, узелки… ни черта не разобрать. Вот такой блохой он был, таким ему помнился короткий и тошнотворный период его жизни перед отъездом в Россию: мутный водоворот никчемных дел и бессмысленных шатаний, дурной аттракцион кривых зеркал, невнятица-бормотня, тяжелый сон…

«сплетни – кровеносная система общества»

Тоже профессия - журналистика: главное, проорать погромче, провизжаться, заблевать всё вокруг, а там уж, в случае чего, и извиниться можно, даже компенсацию за клевету выплатить...

При всей его самоотверженной экономии их банковский счет пребывал в глубоком обмороке.

Впереди расстилалась суббота - бескрайняя плоская, городская; промозглая, как сама тоска. Тянула за собой такое же воскресенье.

"сначала жемчужно-серое, потом густо-синее, с пурпурным отливом; в греческих закатах, негромко отметила Магда, всегда присутствует эта розово-малиновая нота в синей гамме… Затем море исчезло в плотной тьме, и наконец, бледная эгейская луна затеплилась в центре мира, отделив десятину скудного света для пугающе гигантского дракона внизу, что ворочался и шипел, попыхивая мрачной золотой чешуей" (с.)

— У меня на счету только миллион, — сказал я. — Сколько вам нужно?
Он воскликнул:
— И ты спрашиваешь?! Есть миллион — значит, понадобится как раз миллион...

Учителя в этой школе менялись со скоростью кадров в рекламном клипе; чуть дольше задержались математик, гигант с громовым голосом, перекрывавшим лавину визга и воплей на уроках, и шепотливая историчка, сразу после звонка впадавшая в нирвану, чтобы до конца урока тихо дрейфовать за своим столом, как тюлень на льдине.

— Шифра, сердце мое, — сказал я. — Мне необходимо снять со счета все наши деньги...
Она спросила заспанным голосом:
— И для этого ты разбудил меня среди ночи? Ты что, забыл номер нашего швейцарского счета, Иммануэль?
Вот какая это была женщина — моя Шифра: благородство, широта и... и полное отсутствие ревности!

<...> зато приобрел немало полезных сведений о свинской природе человека - существа, сработанного доверчивым боголохом явно спустя рукава.

Ему нравилась ее манера рассказывать. Барышня говорила: «Интеллигентный человек принимает тебя не по одежке (одежка – вздор!), а по речи».