Маленький принц

Маленький принц побежал в розовый сад.

– Вы ничуть не похожи на мою розу, – сказал он им. – Вы, можно сказать, пока не существуете. Ведь вас никто не приручил, и вы никого не приручили. Таким же был и мой Лис – самым обычным, таким же, как еще сто тысяч лисиц. Но потом мы подружились, и теперь он для меня – единственный во всем мире.

Розы очень расстроились.

– Вы очень красивы, но пока вы – пустое место, – продолжал принц. – Никто не захочет отдать за вас жизнь. Конечно, случайный прохожий сказал бы, что моя роза ничем от вас не отличается. Но в моих собственных глазах она имеет куда большую важность, ведь я вырастил именно ее. И именно ее накрывал колпаком. И огородил ширмой. Именно ради нее я уничтожил всех гусениц, кроме двух или трех – чтобы появились бабочки. Я выслушивал ее жалобы и бахвальство, а порой и ее молчание. Ведь это – моя роза.

– Звезды прекрасны – и всё из-за цветка, которого отсюда даже не видно...

Я сказал: «Конечно», и молча смотрел на освещенные луной песчаные волны.

– А в пустыне красиво, – сказал Принц.

Он был прав. Я всегда любил пустыню. Сидишь себе на дюне, а вокруг – пустота. И тишина. А потом замечаешь вдалеке какой-то блеск...

– И самое прекрасное в ней, что где-то там непременно есть колодец...

Тут я вдруг понял, почему песок так загадочно блестит. Давно, в детстве, я жил в старом доме, в котором, по преданию, был спрятан клад. Разумеется, никто не знал, где его искать – никто даже не пытался. Но из-за этого дом казался загадочным. Где-то в его глубине жила тайна...

– Ты прав! – сказал я мальчику. – Истинная красота дома, и звезд, и пустыни – в том, что не видно глазу!

И даже если рейс выдался удачный, на своём отрезке трассы пилот не просто зритель. Он не восхищается красками земли и неба, следами ветра на море, позолотой закатных облаков, — он их обдумывает. Точно крестьянин, который, обходя своё поле, по тысячи примет узнаёт, ждать ли ранней весны, не грянут ли заморозки, будет ли дождь, и пилот тоже предвидит по приметам близкий снегопад, туман или ясную погожую ночь. Поначалу казалось, самолёт отдаляет человека от природы, — но нет, ещё повелительней становятся её законы.

Однажды мне случилось стоять с тремя крестьянами у смертного ложа их матери. Это было горько, что говорить. Вторично рвалась пуповина. Вторично развязывался узел, соединявший поколение с поколением. Сыновьям вдруг стало одиноко, они себе показались неумелыми, беспомощными, больше не было того стола, за которым в праздник сходилась вся семья, того магнита, который их всех притягивал. А я видел, здесь не только рвутся связующие нити, но и вторично дается жизнь. Ибо каждый из сыновей в свой черед станет главою рода, патриархом, вокруг которого будет собираться семья, а когда настанет срок, и он свой черед передаст бразды правления детишкам, что играют сейчас во дворе.
...И вот оно лежит, лишенное жизни тело, но это - безжизненность, распавшейся оболочки, из которой извлекли зрелый плод.
...Да, это горько, но так просто и естественно - мерная поступь рода: оставляя на пути одну за другой бренные оболочки поседелых тружеников, постоянно обновляясь, движется он к неведомой истине.
... Старая крестьянка передала детям не только жизнь, она их научила родному языку, доверила им богатство, копившееся медленно, веками; духовное наследство, что досталось ей на сохранение - скромный запас преданий, понятий и верований, все, что отличает Ньютона и Шекспира от первобытного дикаря.