И заранее был готов к любым мукам, захлёбываясь в предвкушении ни с чем не сравнимого ощущения свободы, абсолютно полной независимости, какую когда-то в молодости Гром умел ценить далеко не так, как подобает. Он не умел, просыпаясь на рассвете, наслаждаться прохладой и свежестью утреннего ветерка, восхищаться сверканием капелек росы на бутонах, травинках и паутине, не умел замирать от восторга, оказавшись на краю нависшего над цветущей долиной утёса. Не любил играть лапой с серебряными нитями ручьёв, предпочитая гоняться не за яркими мальками, а за шустрыми тушканчиками. И всегда злился на дождливую и ветреную погоду, совершенно не понимая сородичей, игриво ловивших улетающие листья и с удовольствием слизывавших с морды пахнущую грозой воду. Глупец… если бы он мог представить, как будет тосковать по всему этому, сидя в камере, лишённой малейшего источника света, когда даже слабое свечение ламп из внезапно распахнувшейся двери ослепляет на несколько долгих мгновений. Как истово станет мечтать о прохладном дожде в жаркие летние дни, когда духота заполняет каждую щель сооружения, которое его почти угасшее внутреннее чутьё видит огромным, как лабиринт облюбованных вертами пещер в древних горах Зании.