Чайка

Только чужаки, люди без совести, могут проехать мимо протянутых рук.

У всех душа на одном остановилась: как бы поскорее нечисть эту фашистскую с нашей земли стряхнуть...

Мысль о самой тяжёлой смерти куда легче не покидающего ни на минуту сознания, что там, в оставленном родном доме, хозяйничает теперь немец.

У дружной, слаженной работы — своя душа. Она и в воздухе чувствуется, и в крови проходит, и сердце захватывает так, что ни усталости, ни времени не замечаешь.

Перемен ищут, мамка, если то, чем живёшь, наскучило.

Лета прибавляются человеку не без смыслу — перемены в жизни требуют.

Соловей не человек — пичужка, и то: родится — молчит, а пора стукнет — петь начинает. И так всё на свете. Человек же, будь то парень или девка, когда за двадцать перевалило и один бобылём остался, — это ведь вроде растения без цвета, без семени.

Так страстно хотелось, уезжая, увезти с собой — нет, не ответное „люблю“, — так далеко его дерзание не простиралось, — но хотя бы маленькую надежду на возможность этого в будущем.

Весёлой душе водочка не вредит ни с какой стороны. Она на весёлость действует, скажем, как керосин на дрова: вдвое огонь увеличивает.

Может, и не всем хороша, да на другое обличье не переродишься.

Капиталы вот большие надо, а то бы канал такой, до Берлина, и спихивать их туда: плывите, мол, к своему Адольфу, пусть он, пёс шелудивый, куда хочет вас девает, а нам землю свою мусорить несподручно.

Теперь её стало физически близким и родным это святое понятие — Родина, вбиравшее в себя всё: и жизнь, и чувства, и мысли людей. Необъятная, она была во всём, что окружало её, Марусю, и в то же время как бы целиком помещалась в её душе.

Одним кажусь весёлой, другие почитают за сердитую, а я какая есть — обыкновенная.

Что-то я гляжу: чем учёнее человек, тем хуже он пишет.

На тех, которые ему больше нравятся, он больше и работы взваливает.

Без воды мокро не бывает.

Всё такая же, а если изменилась — то... ещё лучше стала.

У армии постоянной квартиры не бывает.

Век злиться — раньше времени состаришься.