– Пожалейте! Пожалейте!.. Ради детей моих молю о милосердии!

– У нас нет детей! – вскричал один из гладиаторов.

– Мы обречены никогда не иметь семьи! – сказал другой.

– Так ты способен только прятаться и шпионить? – сказал Брезовир. – Честно сражаться ты не умеешь?

– Пощадите!.. Помилуйте!.. Умоляю!..

– Так иди же в ад, трус! – крикнул Брезовир, вонзив ему в грудь короткий меч.

– И пусть с тобой погибнут все подлые предатели, у которых нет ни чести, ни доблести! – сказал Торквато, дважды поразив мечом упавшего.

Веррес долго обдумывал, как ему поступить в данном случае. Он был непомерно жаден к деньгам и считал, что все средства хороши, была бы выгода: поэтому он и решил следить за гладиаторами, разузнать все их планы, овладеть всеми нитями заговора и донести о нем сенату. В награду за это он надеялся получить крупную сумму денег или управление провинцией, где ему предоставят возможность законно разбогатеть, обирая местных жителей, как это всегда делало большинство квесторов, преторов, проконсулов. Известно, что жалобы угнетенного населения не тревожили римский сенат.

По другую руку Валерии Мессалы сидел Марк Деций Цедиций, патриций лет пятидесяти, с открытым, веселым и румяным лицом, приземистый, коренастый толстяк с объемистым брюшком; выше всего он почитал утехи чревоугодия и большую часть времени проводил за столом в триклинии. Полдня у него уходило на отведывание изысканнейших лакомых блюд и соусов, приготовляемых его знаменитым поваром, который славился своим искусством на весь Рим; вторую половину дня этот патриций занят был мыслями о вечерней трапезе и предвкушением радостей, которые он снова испытает в триклинии.

– Чтобы добиться чего? – спросила через минуту гречанка. – Чего добиться, старый безмозглый чурбан? – Она щелкнула Метробия по носу и, не переставая смеяться, сказала: – Добиться того, чтобы стать богатой, как Никопола, возлюбленная Суллы, как Флора, которая по уши влюблена в Гнея Помпея! Стать богатой, очень богатой, понимаешь ли ты это, старый дуралей, для того, чтобы наслаждаться всеми радостями, всеми удовольствиями жизни, потому что, когда жизнь кончится, – всему конец, небытие, как учит божественный Эпикур. Ты понял, ради чего я пользуюсь всем своим искусством, всеми средствами обольщения, которыми меня наделила природа? Ради чего стараюсь одной ногой стоять на Олимпе, а другой в грязи, и…

– Но грязь ведь может замарать?

– Всегда можно отмыть ее. Разве в Риме мало бань и душей? Разве в моем доме нет ванны? Но великие боги! Подумать только, кто смеет читать мне трактат о морали! Человек, который всю свою жизнь провел в болоте самой постыдной мерзости!

Խելագարություն... երազ... ցնորք... Աշխարհը եղել է ու միշտ էլ պիտի լինի բաժանված տերերի և ստրուկների, հարուստի ու աղքատի, պատրիկների ու պլեյբեյների ու միշտ էլ այդպես պիտի լինի... Ցնո'րք... երա'զ... խելագարություն, որոնց շնորհիվ մեր թանկագին զավակների արյունն է հոսում։ Ու ինչի՞ հանգելու համար...ինձ ի՞նչ, թե ստրուկները ազատ են լինելու, եթե դրա համար իմ զավակներն են զոհվելու։ Ինչի՞ս է պետք այդպիսի ազատությունը... Նա ինձ միմիայն արցունք թափել պիտի տա... Օ'հ, այնուհետև ես հարուստ ու երջանիկ պիտի լինեմ... երբ ազատ լինեմ իմ դժբախտության վրա արտասվելու համար... Ու նույնիսկ եթե իմ զավակները ողջ մնան, եթե ամեն ինչ հրաշալի ընթանա ու բոլորս ազատվենք... հետո՞... ի՞նչ պիտի անենք այդ ազատությունը, երբ ոչինչ չունենք...