Embassytown

Одержимость Скайла языком Хозяев всегда меня немного возбуждала.

Во время подобных балов всех новичков – постоянных или временных – непременно окружают местные. Так что одиночества они не испытывают, им есть с кем поговорить и с кем заняться сексом.

Я так и не сумела убедить себя в безвредности ностальгии, но и побороть ее тоже не сумела.

У меня же ни в Послограде, ни до того, в иммере или снаружи не было вкуса к интригам. Я всегда надеялась, что флокинг поможет мне их избежать. Но от политики никуда не денешься.

– Перевод всегда мешает понимать.

Тогда в Послограде уже настало время микрополитиков: группы мужчин и женщин захватывали власть на территории в две-три улицы и подчиняли их жителей себе, вооружившись гаечными ключами, револьверами или грубо сделанными пистолетами-зверями, которых у них не должно было быть и которые слишком сильно сдавливали державшую их руку, выжимая из нее кровь.

Он часто темнил. Например, он так и не сказал, с каким заданием его прислали к нам – а я не сомневалась, что задание у него было, – и о том, какая роль отводилась ему – и Ра – в свержении властей Послограда. Мотивы, которые заставляли его держать это в секрете, тоже были непонятны: впрочем, с мотивами всегда так.

Меня шокировало то, что, убив человека, он умудрился остаться таким же жалким, как и прежде. Он глупо обижался. На все мои вопросы отвечал с детским нахальством.

– Наши предки путем множества проб и ошибок, то и дело сворачивая на ложный путь, поняли, наконец, странную природу этого языка.
– Он что, уникален? – спросила я у Скайла однажды, и, когда он кивнул, это потрясло меня так, словно и я была иностранкой.
– Ничего подобного этому языку нет больше нигде, – сказал он. – Нигде.

– А с кем-нибудь из одноклассников ты общаешься?
– Одноклассников? Ты про тех, с кем я училась летать? Почти нет. – Пальцами я изобразила движение, которое означало разбегание в разные стороны.

– Сколько человек у вас обычно выходят наружу? – спросил меня Скайл.
– Тебя послушать, может показаться, что речь идет о побеге из тюрьмы, – сказала я.
– Ладно, брось. Помнится, ты сама не раз говорила, что тебе удалось вырваться. И еще ты, кажется, говорила, что, гм, никогда не вернешься. – И он хитро взглянул на меня.
– Туше, – сказала я.

Я всегда завидовала той жизнерадостной легкости, с которой он игнорировал свою родину.

Эрсуль постоянно что-нибудь рассказывали: наверное, потому, что она не была человеком, хотя казалось, что она почти человек.

Нет ничего особенного в том, чтобы быть ребенком. Это значит просто быть. Уже потом, вспоминая, мы создаем из этого юность.

Сверху мне были видны просторы страны, в которой я родилась, где выросла и куда вернулась, которая была моим домом, но которой – всего того, что проносилось сейчас у нас за бортом, – я никогда не видела прежде.

Эрсуль нигде не работала, ее не связывали никакие обязательства, но как компьютер она имела определенную ценность для служащих посольства и нередко выступала от их имени. То же можно было сказать и обо мне.

Разумеется, она была импортным продуктом, хотя и неясно, откуда ее привезли и когда.

– До сих пор не верю, что ей удалось получить документы на выезд.
– Что ж. – Эрсуль кивнула туда, где Кайли повисла на руке Дамье, женщины из служителей, частично ответственной за выдачу карт. – Думаю, что без горизонтального заявления тут не обошлось.
Я рассмеялась.

Ничего иного я не ждала, но все же невольно спрашивала себя, как далеко вверх по служебной лестнице – если я не ошиблась в оценке стоимости мебели в последнем офисе – может зайти перекладывание ответственности.

Квартира, которой я владела, располагалась не в самой фешенебельной, зато приятной части города.