В поисках призраков

— Я хочу попросить тебя еще кое о чем, можно? Ты должен ему рассказать, что он мне очень нравился. Не то чтобы давно, это произошло сегодня, но все-таки произошло. Я не успела ему сказать об этом, но очень хотела, правда! – Она закивала головой. – Думаю, ему это будет интересно. А ты как думаешь? – Лиза снова огляделась. – Симпатичный парень, добрый, настоящий, смелый! Почему нет? Мой отец такой же. Так что я знаю толк в хороших мужчинах! – Лиза развернула мертвую кисть ладонью. – Ты посмотри, какая длинная линия жизни, это хорошо! – затем она немного согнула мизинец и изучила образовавшиеся складки сбоку ближе к казанку. Она тут же перевела взгляд на свою ладонь и воскликнула: – Трое детей! Причем и у него, и у меня! Представляешь? Думаешь, совпадение? Не уверена… Ладно, ему пора отдыхать, сегодня был сложный день. Не буду мешать. – Лиза опустила руку и накрыла ее уголком пледа. – У нас с тобой не так много времени, чтобы поговорить, – продолжала она. – Скоро сюда приедут другие люди, и мы уже не поболтаем. – Лиза опустила голову. – Я начинаю привыкать к тебе, с тобой интересно. Кстати, мне тоже есть что рассказать. Я столько всего сняла на телевидении, ты даже не представляешь! Думаешь, легкая работа? Ха, совсем нет… Иногда так устаю, что хочу послать все к чертовой матери и уехать к себе в Ялуторовск. Город небольшой, но там мама с папой, ты же понимаешь… Зимой снег как выпадет, утром встаешь – сугробы, солнце! Так красиво! Все белым-бело, как на Рождество! В Москве такого нет, здесь снег грязный, слякоть, да и только. – Лиза поднялась и прошлась вокруг стола, перешагивая через лужи крови. – В Москве такого нет… Дом – работа, дом – работа, и так каждый день. Не успеваю дни считать – пролетают пулей! Хочется остановиться, подумать о себе, но нельзя. Приходится думать о работе. Ты слушаешь меня? – дом ответил тишиной. Лиза снова села. – Родители стареют, а я их не вижу. А ведь это нужно видеть обязательно, как и то, как растут дети. Как же еще можно увидеть время? – Она сделала глоток воды. – Всё кажется: вот-вот – и разгребу дела. Еще немного, и буду чаще видеть своих… Год, еще один, еще и еще… А потом смотрю на маму, а у нее морщинки уже. И их все больше и больше. Жалуется: то там болит, то там, а мне все кажется – все пройдет, все восстановится. А потом сижу, как дура, и плачу, потому что ничего не восстановится. Потому что в этой погоне за непонятным счастьем проходит жизнь тех, чье здоровье и делает меня счастливой. И когда их не станет и мне останется только вспоминать, что я вспомню? Что у меня не было возможности прикасаться к ним каждый божий день? Видеть счастье в их глазах? Слышать их самые родные голоса не по телефону, а вживую, рядом? Что мне останется вспоминать? Все это старо, как мир, и банально, как утренний чай. Да, все это скучно. Знаешь почему? – Девушка бросила быстрый взгляд в сторону коридора. – Потому что ничего не изменится, и я снова пойду на работу и отложу все свои переживания на потом, как всегда. – Она грустно улыбнулась. Елизавета задумчиво подвинула одноразовый стакан подальше от края стола. – О тебе я ничего не спрашиваю, все равно не расскажешь… Ты только пугать можешь.

— Роб, вот скажи мне, – не отставал тот, – ты же прошел войну, верно?
— Верно.
— Ты убивал людей?
— Война на то и война, чтобы убивать.
— Извини, что спрашиваю, но мне интересно, что ты чувствовал, когда убивал?
Роб поднял глаза и посмотрел на Макса.
— Смотря как это происходило.
— Ну, в общем?
— В общем? – повторил Роберт. – В общем… Поначалу страх, потом думаешь об этом, не понимая, почему не чувствуешь вины. Позже можешь поплакать и увидеть это во сне, просыпаясь в изначальном страхе.
— А потом?
— А потом уже ничего не чувствуешь, просто делаешь свое дело, думая о том, что ты должен это делать. На войне нельзя не убивать, потому что иначе убьют тебя – все предельно просто.
— А что ты никогда не чувствовал там?
Роб взял паузу.
— Гордости.
— Ну, а как же патриотизм?
— Патриотизм может быть и слепым. Это порыв. А вот гордость за сделанное – это уже оценка. Собственная оценка. Делая что-то в порыве, далеко не всегда гордишься содеянным.
Макс задумался.
Роб продолжил, сделав глоток воды:
— Однажды мы зашли в глухую махаллю. Был день, и нам, молодым пацанам, хотелось просто есть и пить, ничего дурного мы не желали местным аульным. Боевики все еще оставались в ущелье в паре километров от того места, но наши держали их там уже несколько дней, так что ситуация была под контролем. Мы, чувствуя себя в безопасности, спустились вниз по реке и зашли к гражданским. Встретили нас с распростертыми объятиями, накормили, напоили, а когда мы уезжали, растаяв от собственной благодарности, нашу машину обстреляли в упор. Причем стреляли не мужчины, – те для отвода глаз были при нас без оружия, – а дети десяти – двенадцати лет. Всего-то несколько пацанов с «калашниковыми» наперевес! Из шести человек вернулись двое – я и сержант, остальные доехали трупами. На следующий день, ближе к вечеру, мы зачистили ущелье и по пути на главбазу заехали в тот аул. Меньше чем за час мы сровняли его с землей, не жалея никого! Стариков, женщин, детей – уничтожили всех до единого! – Он снова сделал глоток. – Хватаешь ребенка за волосы, сбиваешь с ног, второй рукой крепко берешь за щиколотки – и с размаху о дверной косяк! Голова лопается, как банка пепси-колы… И что ты при этом чувствуешь? Да ничего, кроме сумасшедшей злости! Абсолютно ничего, – он посмотрел на Макса. – Так же, как и ты, когда свалил с ног этого идиота. – Роб показал пальцем на все еще лежащего без сознания Слима. – Ты сделал то, что считал нужным, и в этом твоя правда. Он лежит под этим столом, но ни ты, ни я почему-то не испытываем угрызений совести. Никто из нас даже не удосужился привести его в чувство, мы даже не знаем, жив он или нет. Может, он так стукнулся затылком об пол, что уже начал коченеть? И кто в данном случае прав или виноват? На войне все так же относительно. Непонятно, убиваешь ты или кто-то твоими руками? Отвечать перед Богом тебе или правителям? Сеешь ли ты смерть среди добра или же защищаешь добро, оставляя после себя десятки изуродованных трупов? Все очень относительно…
Роб замолчал. В его голосе не было сожаления, просто он сказал все, что хотел сказать.
Лиза впитывала новую порцию того, что исходило от этого человека. Даже не пытаясь скрыть пристальный взгляд, молодая женщина изучала мужчину, вникая в свои ощущения. Она давно ни на кого так не смотрела. Сложно было понять, пугает он ее или вызывает восторг, заставляет задуматься или вытесняет все мысли из головы. Это был вихрь удивительных, противоречивых чувств, разобрать которые было не под силу даже женской логике. Роб, похоже, прочел это в ее глазах, но не стал давить ответным взглядом, предоставив ей возможность разобраться в себе самой. Он взглянул на Слима.
— Думаю, нужно привести его в чувство. – Он уверенно направился к телу.

— А чё ты ржешь? – внезапно высказался он.
Максим удивленно посмотрел на юношу:
— Ого, быстро ты реагируешь!
— Тебе поржать хочется?
— Да как же мне печалиться, слушая твое признание, мой юный друг? – ведущий снова засмеялся. – Уж извини! Хотел тебе рассказать, что на самом деле я – Буратино, только не смейся! О’кей?
— А-а-а… – Слим рьяно замахал указательным пальцем. – Ты-ы-ы… Ты не понимаешь…
— Конечно, не понимаю! – воскликнул Макс. – Между нами две бутылки виски и здоровенный косяк! Как мне тебя понять?
— Ты не понимаешь… Мы те, кто мы есть!
— Новый виток отборного гона?
— Все не просто так! Да, я – Чеширский Кот, у меня есть когти, я гибкий, я сам по себе! И я ржу! Ржу потому, что вы все смешные! Нелепыши! – Слим защелкал пальцами. – А вот ты реальный Буратино! Сечешь, почему? Потому что ты – деревянный нытик, сваливающий от Карабаса-Барабаса! У-у-у… Тупой… Может, потому твоя Мальвина тебе фак и показала! Наверное, ты ей еще и нос пытался засунуть вместо… А когда она не дала, сам в себя начал его тыкать?
Улыбка мигом сошла с губ Максима.
— Я сейчас твой нос тебе в задницу засуну, мажор обдолбанный!
— У-у-у, какие мы грозные! Уже пофиг, что засовывать – лишь бы засунуть? Развелось вас!

— Дина, конечно, конченая сука…
— Прекрати! – возмутилась Лиза.
— А что – прекрати?! – Он повысил тон. – Весь мир к ее ногам постелил! Подарки, цветы – все! – Он залпом осушил стакан. – М-м-м-м-м-м… Все постелил… Мир…
— Максик, ты сейчас не готов к правде.
— Ой, Лизок, я уже ко всему готов…
— Сказать?
— Скажи.
— Скажу.
— Так скажи!
— Ты эгоист! – Она остановилась, вглядываясь в его глаза. – Все твои подарки и так далее – не более чем выпендреж! Ты просто чувствуешь себя на коне, даря дорогие вещи, но это никак не связано с желанием услышать женщину. Никак! «Посмотрите, какой Я! Посмотрите, что Я могу подарить! Посмотрите, какая у МЕНЯ девочка!» Максик, прости, что вмешиваюсь, но ведь так? – Лиза сделала очередной глоток виски с колой.
Молодой человек молчал. Ему было непросто переварить услышанное – и в большей степени потому, что он был пьян.
Лиза не успокаивалась.
— Может, ей были нужны простые ромашки? Может, ей были нужны простые слова? Может, ей было нужно всего лишь, чтобы ты однажды послал на три буквы все это телевидение хотя бы на один день и посмотрел с ней дома комедии? Может, все эти подвески, серьги и две машины…
— Три, – еле слышно поправил Макс.
— …три машины не стоят одного обычного обручального кольца? Спрашивал ли ты, чего хочет ОНА?
Максим молчал, тупо уставившись на смятый пластиковый стаканчик в руке.
— Ну, скажи мне? – Лиза рассеяно поправила воротник. – Хрен! Можешь не отвечать! Я знаю, что ты ничего не спрашивал. Вы все ни хрена не спрашиваете! Живете с женщиной ровно до тех пор, пока комфортно вам. А чуть что не так – сразу: «Пошла! Следующая!» Ну, скажи, разве я не права? Нагнуть, вставить, выспаться, ну, и чтобы еда была да мозг никто не трахал! – Лиза сдвинула брови. – Но стоит вас окунуть башкой в ледяную воду, дав в кои-то веки понять, что и мы можем послать вас куда подальше, так вы сразу – «сука конченая»! Ты расстраиваешься, что потерял ее, или тебе жалко себя и больно, что по хребту стукнули? Скажи честно! – Лиза не заметила, как привстала со стула. Она почти кричала. – Эгоистичные рационально мыслящие оплодотворители и кровососы! Дарите всякую покупную хрень, не осознавая, что в ответ получаете главный наш подарок – нашу жизнь, которая, между прочим, существенно короче вашей, если говорить о качестве жизни и своевременности возможностей!