Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса

Получить удовольствие, и даже большое, от чтения Рабле без этого замечательного анализа Бахтина, конечно же, можно, но понять Рабле до конца, понять его хотя бы до середины, я теперь, после чтения этой работы, почти что уверена, что нельзя.

Историческое развитие искусства и литературы, переход от образов средневековья к образам эпохи возрождения, и далее к классицизму, романтизму и до наших дней, вливание народной культуры в культуру официальную, и сложнейший симбиоз и уникальное явление (хотя Бахтин как раз настаивает на том, что не уникальное, а логично гениальное), которое представляет собой Рабле и его романы, все здесь, все на этих 500 с чем-то страницах.

А вот если Рабле совсем не нравится, не интересен, неприятен, читать или не читать Бахтина?
Конечно читать, потому что Бахтин очень умно, четко, ясно и интересно объясняет не только Рабле, но и огромный кусок в истории литературы, огромный пласт в развитии искусства вообще.

Книга Бахтина - это одна из тех работ по литературоведению, которые глобальны и по объему охваченного материала, и по широте поставленных проблем, и по проработанности предложенных теорий.
Но при этом она очень интересна, и прекрасно структурированна, и легко читается. И это сочетание делает ее уникальной.

Как мне нравится читать те книги, которые легко и просто объясняют то, что я лишь интуитивно почувствовала, но так и не дошла своим умом в силу разных обстоятельств. Эта книга - из таких.

Прочитала Рабле. Даже что-то поняла и почерпнула, но уже тогда все было отчасти благодаря моему знанию об этой книге Бахтина. Я уже знала, что с Гаргантюа все не так-то просто. И вот пришла очередь Бахтина. Просто и подробно он мне все расписал про Рабле, про его место во французской литературе, основные образы и их источники в народном сознании, основные функции площадной брани, образов тела и т.д. Я склонна серьезно воспринимать эту работу, но не с филологической точки зрения (я вообще ни разу не филолог, даже близко), а с исторической. Книга Бахтина стала так популярна, потому что отвечает новым запросам и предложениям на рынке исторических исследований. Она дает другую точку зрения на книгу Рабле и заслуживает рассмотрения и уважения хотя бы к количеству времени и усилий, затраченных на разработку теории. К сожалению, с гипотезами никогда нельзя быть уверенным на 100 процентов в их правильности, поэтому я спокойно простила некоторые шероховатости и возможные слабые места. Все равно подобный труд впечатляет.

Рабле - это что-то важное для французской культуры, как мне показалось. У нас же многие даже не слышали о нем или знакомились лишь с детской, сильно порезанной книгой. Забавно, мило и совсем не то, что задумывал автор (при этом я не утверждаю, что знаю о задумке автора). И все равно это что-то из разряда маст рид, что совсем не затрагивает каких-то наших культурных традиций. Так я думала. А Бахтин показал, что ошибалась. Явление народной смеховой культуры не ограничивается Франций или Западной Европой. Точно во всех местах, где царило христианство (ограничимся только этой религией) со своей системой постов, воздержаний и многочисленных табу, у народа было очень мало дней в году, когда он мог оторваться по полной. Что народ и делал, в свою очередь. Такие явления были характерны и для территорий, но которых проживаем мы с вами сейчас. Бахтин приводит идеальный пример отражения народного смеха в творчестве всем нам известного автора. Это Гоголь. И вот на этой главе я очень сильно стукнула себя по лбу. Конечно, именно апелляция к народным формам смеха так разительно отличает творчество Гоголя от других сатириков и писателей того же времени. Все таки народ - великолепный источник сюжетов, героев и анекдотов. Все авторы, обращавшиеся к нему, сильно выигрывают в своем творчестве.

Возвращаясь к Рабле... Если вам что-то не понравилось в рассказе о двух великанах, то можно и нужно прочитать Бахтина, чтобы понять, что то, что вас покоробило, взялось не просто так и не для удовольствия автора. Это есть проявление народного смеха. Вот так развлекался народ.

Что я узнал, прочитав книгу Бахтина?

Существовала отдельная тысячелетняя смеховая народная карнавальная культура, которая почти исчезла(?) с окончанием средневековья.

Что Рабле - главный выразитель этой смеховой народной культуры - не понимался правильно вплоть до Бахтина, несмотря на многочисленные оценки, довольно единодушные, дававшиеся виднейшими представителями культуры, прежде всего французской.

Что христианство было официальным мрачным пугающим внешним тысячелетним учением, навязанным власть имущими, которому противостоял народ в своей тысячелетней карнавальной культуре.

Что серьезность и смех являются двумя универсальными точками зрения на мир, причем серьезность негативна, смех позитивен (позиция Бахтина колеблется по поводу серьезности).

Что сочные ругательства, гиперболизированные непристойности и богохульства (по Бахтину "материально-телесный низ"), которые использовал Рабле, являются не едкой насмешкой и веселостью, а есть уничтожающе-возрождающими, по сути сакральными, словами и действиями, за которыми, в конечном итоге, просматривается "золотой век" всеобщего равенства и счастья, то есть это пожелание счастья, благословения в своем роде.

Все эти тезисы вызвали у меня сомнения в их истинности, так как прочитав книгу Рабле, я всего этого не увидел. Кроме того, они вступили в противоречие с тем, что я читал о средневековье.

А.Гуревич пишет:
Поскольку регулятивный принцип средневекового мира - бог, мыслимый как высшее благо и совершенство, то мир и все его части получают нравственную окраску. В средневековой “модели мира” нет этически нейтральных сил и вещей: все они соотнесены с космическим конфликтом добра и зла и вовлечены во всемирную историю спасения.

Видение мира, где присутствовала "встреча двух уровней культуры, ученого и народного, являлось порождением глубокого своеобразия средневековой культуры. Оно было присуще образованному монаху, церковному деятелю, горожанину, крестьянину, рыцарю. Это видение мира широко представлено в искусстве того времени. Подчеркнем: это церковное искусство и монашеская изобретательность. От "культуры агеластов" - носителей "пугающего и напуганного сознания"(Бахтин) - ничего нет и в помине.

Хейзинга о средневековье: " Атмосфера религиозного напряжения проявляется как невиданный расцвет искренней веры. Возникают монашеские и рыцарские ордена. В них создается свой уклад жизни. «Жизнь была проникнута религией до такой степени, что возникала постоянная угроза исчезновения расстояния между земным и духовным»

Продолжаю размышления. Скорее для Бахтина была двумирность, советская власть была той официальной культурой, которой он противостоял , а для средневековой культуры церковное учение не было официальным, это была кровь и плоть культуры средневековья, отсюда и жизнеспособность и полнокровность, отсутствие страха и возможность смеяться над самой собой, ни в коем случае не уничтожая при этом "серьезное". "Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?" - знала культура и спасение в церкви было реальностью для всех. Потому, когда Бахтин пишет:
"путы благоговения, серьезности, страха божия, гнет таких мрачных категорий, как "вечное", "незыблемое", "абсолютное", "неизменное", то рождается вопрос - о какой эпохе он пишет?
Когда произошла секуляризация сознания средневекового общества, а Рабле был пионером в этом процессе, тогда и изменилось содержание гротеска, который есть форма - сначала еще присутствовала индивидуальная, уже не церковная, вера в "золотой век" (по Бахтину), в дальнейшем эта вера отвергла всякую надежду, а осталась пустота, которую пришлось заполнить своим экзистенциальным смыслом, даже если этот смысл есть отсутствие смысла.

Бахтин пишет, что до него исследовали средневековый гротеск через очки своего времени, но я вижу, что и сам он смотрит через "очки своего времени" и своих личных предпочтений: классовой борьбы - противостояние народа и феодально-церковных угнетателей, очки воинствующего атеизма, считающего, что для людей религия только внешний феномен и они только ждут, чтобы посмеяться над ней, очки гегелевского идеализма с верой в исторический прогресс человечества и "бессмертие народного тела", очки советского диссидента - так же, как умный Рабле, он своим трудом противостоит системе, очки героического ницшеанства - вера в победу Человека, кинувшему вызов мертвому "апполонизму".

Также думаю, всему свое место - материально-телесный низ, как сторона жизни, не может создать идеалы, ведущие к возрождению культуры, а разрушить может все. Почему же Бахтин не принял большевистскую революцию, которая была во многом торжеством материально-телесного низа с возрождающими целями. Выходит, теория разошлась с практикой, амбивалентность "низа" не проявилась.

Подведу итог. Книга эпатажная, тенденциозная, в то же время дающая толчок исследовать многочисленные вопросы для выработки собственного взгляда. Важно прочитать, ведь книга прочно вошла в советскую культуру и ее эхо часто звучит сегодня.

P.S. Исследуя темы книги, натолкнулся на мнение Аверинцева:

Сергей Аверинцев пишет:
У действительности - жестокий нрав: при жизни Бахтина о нем жестоко позабывали, а под конец его жизни и после его смерти мир канонизировал его теории, приняв их с большей или меньшей степенью недоразумения, тоже достаточно жестокого [5]. Всесветный миф о книге "Творчество Франсуа Рабле" - под стать всесветному мифу о "Мастере и Маргарите" Булгакова, чья судьба во многих отношениях параллельна судьбе бахтинского труда. Глаза Бахтина, обращенные в поисках материала для его утопии на инаковость Запада, словно бы повстречались с глазами его западных читателей, отыскивающих у русского мыслителя нечто недостающее на Западе - на потребу строительства их собственной утопии.

А может книга Бахтина - это грандиозная мистификация и он до сих пор смеется над нами? Тогда король не голый, а рогатый. Это в стиле Рабле)

Абсолютно безнадежное дело писать рецензию на литературоведческую работу специалиста такого класса, как Бахтин. Мне, как просто интересующемуся человеку, отнюдь не все было понятно, как говорится, слова понятны, а смысл ускользал, поскольку надо быть очень подкованным в той области, которую исследует Бахтин. И не все готова я принять гипотезы, которыми оперировал автор. Иногда даже, зная, что я читаю серьезную работу, научную, срабатывали стереотипы и некоторым образом коробило описание плюс достаточное частое цитирование всех "низких" подробностей. Потом вроде привыкаешь, но контраст при чтении непосредственно Рабле и работы Бахтина - да, есть такой момент.

Но, с другой стороны, просто познакомиться с бахтинской расшифровкой многих моментов оказалось интересно для расширения собственного понимания тех далеких времен и того, что им сопутствовало. А далее достаточно любопытным оказалось прочесть о том, как современники Рабле интерпретировали, понимали или не понимали его творение. Хотя четкого ответа на этот вопрос мы не найдем, но можно понять, что жизнь человека в его телесной оболочке несла ему как потери, так и радости, обращаясь к аналогии плодородия земли, а также других ее состояний, жизнь и рядом смерть, противопоставление друг другу одних явлений другим, вся эта суета, которая, если присмотреться, не есть ли вечное вращение по кругу, от рождения к смерти, и опять заново. Колесо сансары в вечном движении. И в то же время то, как представлял многие вещи в своих произведениях Рабле, шиворот-навыворот, чтоб еще раз сказать, что воспринимать все серьезно, особенно жизнь, в которой каждый ходит под угрозой смерти, не стоит.

И вот, кстати, о серьезности. И о страхе. Еще одна четко озвученная цель - "развеять атмосферу мрачной и лживой серьезности, окружающую мир и все его явления, сделать так, чтобы мир выглядел бы по-иному", а также "освобождение от мелкочеловеческой серьезности житейских дел, от серьезности страха, которая сгущалась в мрачных образах конца мира, Страшного суда, ада и в образах рая и загробного блаженства". И в свете того, что "мир не мог стать предметом свободного, опытного и материалистического познания, пока он был отдален от человека страхом и благоговением", определенное фиглярничанье "приближало мир к человеку".

А мое внимание было еще обращено на одну из историй Рабле, в которой в некоторой жидкости, не будем уточнять, это часто у Рабле встречается, утонуло много тысяч парижан, и когда его спросили по поводу его действий, он отвечал, что это было "для смеха", и от оригинального звучания его ответа на французском и произошло название города Парижа. Исторические отсылки, кстати, к еще более уходящим вглубь временам, на которые указывает Бахтин, чуть не ко временам общинной охоты, это тоже одно из объяснений этого карнавала жизни, постоянно встречающегося у Рабле. Еще из истории, на сей раз истории литературы, было приведено такое творение, как "Вечеря Киприана" где-то из перых веков нашей эры, обратившись к которому, многие раблевские вещи в его романе уже не кажутся чем-то престранным. Или исторические аллюзии на некоторые факты, не самые широко известные сегодня, но в то время намеки на эти вещи в качестве упоминания имело смысл, особенно в политике. Намекнуть, ху ис ху для того времени было актуально.

И сатира, которая все же остается сатирой, какая бы трактовка не была. Под ее острие могло попасть все, что угодно, начиная с монашеской аскезы и монастыря, как института, иных инструментов церкви, и далее - все прочие явления, которые на первый взгляд являли собой нечто серьезное, либо, наоборот, в своей сути заключались поводы, которые подлежали осмеянию. Я, конечно, несколько необъективна, но я не могу пройти мимо направленных в сторону церкви стрел Рабле и не поаплодировать им. Современные, кстати, истории, в виде, например, комиксов про Астерикса и Обеликса, и соответственно, фильмы с Депардье в роли Астерикса наглядно демонстрируют поистине пантагрюэлевские доблести. Просто несколько скромнее. Значительно скромнее.

Забавно наблюдать, как Бахтин старательно приспосабливает свои идеи под советский идеологический "мейнстрим" - и даже называет свою концепцию вечного рождающе-умирающего "народного тела" реалистической по своей сути, хотя в ней намного больше символистской "мистики пола", пантеистических тенденций в духе романтизма, умирающих и воскресающих богов Вяч. Иванова - только, конечно, взятых, пользуясь выражением того же Бахтина, "в смеховом аспекте".

Вообще, у Бахтина много таких вот неожиданных вывертов - он, например, считает (или называет) астрологию и симпатическую магию "прогрессивными" явлениями, типичными именно для Ренессанса и сделавшими возможными переворот в науке (потому-де, что человек, воспринимая себя как микрокосм в макрокосме, таким образом "осваивает" окружающий мир и "приближает" его к себе, ощущая себя его частью). Чаще встречается обратная точка зрения: "мистическое" мировосприятие становится на пути научного познания, потому что - как препарировать, свежевать и кипятить в ретортах живое и священное? и как устанавливать закономерности и выводить законы, когда между предметами столько загадочных незримых связей? (Я, например, параллельно читаю Доддса, он много об этом пишет). Или вот есть расхожее выражение - Галилей-де лишил человечество крыши над головой, там, где был привычный голубой купол, разверзлась необозримая тёмная бездна; у Бахтина же наоборот - благодаря Галилею и иже с ними человек чувствует себя во Вселенной как у себя дома, тогда как недосягаемые хрустальные небеса Средневековья его подавляли и пугали. Интересно, сколько в этом - чего-то личного; и еще интересно - насколько эти оговорки про "реализм" и "прогрессивность" - дань советскому официозу, а насколько он правда считал, что все эти явления - именно реалистичны и прогрессивны.

А вот за Средневековье обидно :( Пойду что ль свежекупленного Льюиса почитаю.

Аверинцев все правильно написал

Михаил Михайлович Бахтин был "открыт" заново Вадимом Валериановичем Кожиновым, он помог Бахтину вернуться в литературу, он чрезвычайно много сделал для великого русского литератора и ученого. Ещё: вклад Бахтина в мировую литературу был оценен и крупными мыслителями 20 века - Умберто Эко и Жаном Бодрийяром.

Представляется, что в этой книге два выдающихся интеллектуальных прорыва. Во-первых, литературоведческий. Дело в том, что любой текст, в данном случае, литературный, это, несомненно, код, код определенного послания. Контекст (под ним я понимаю историческую конкретику) послания знаком современнику автора, для кого он, автор и его текст, существуют и существуют органически. Но контекст и код, при всей собственной значимости, не исчерпывают произведение. Они - предпосылка к пониманию подтекста, что со времен Эзопа, и есть главное, почти всегда эзотерическое, содержание текста. В конкретике времени, описываемом Рабле и, соответственно, Бахтиным - средневековье. А это означает, что читатель Рабле - грамотный человек, соответственно, человек богатый, по крайней мере - состоятельный, чтобы быть образованным и уметь читать.

Повторюсь: для понимания кода необходимо в первую очередь знание контекста. Естественно, он теряется со временем - река времени неумолима. Поэтому для декодирования нужен...понятно, что необходимо. Апропо: "ладно" Рабле, посмотрите, в буквальном смысле посмотрите, на Босха! И попробуйте испытать эстетическое, подчеркну, эстетическое наслаждение от разгадывания ребусов-символов!

Итак, с изменением контекста послание, или как сейчас говорят, message, его содержание, становится всё более неясным и требует своего декодирования=интерпретации=прочтения, прочтения в условиях нового исторического и художественного контекста. Бахтину блестяще, на мой взгляд, удалось подобрать код к такому, как бы это выразиться, не совсем привычному и приемлемому тексту Рабле.

Во-вторых, что является продолжением первого интеллектуального прорыва, Бахтин буквально взорвал проскрутово ложе традиционного восприятия великого романа. Смелость, а в наших конкретных условиях идеологии и культурной политики по-Суслову, просто мужество мысли, бросившего вызов всем привычным схемам расшифровки средневекового текста, и не только в нашей стране. И этот прорыв человеческой мысли, отразившейся в книге - и есть высшее достижение работы Бахтина. Он создал то, чего не существовало до него, а это и есть подлинное творчество и подлинное же человеческое начало; творчество же, по мысли более поздней эпохи - Возрождения - и есть подражание Богу, подлинное богоподобие, ибо творя, человек в акте творения Создателю и уподобляется.

Книга к обязательному прочтению!

Прочитала введение. Это введение рвёт шаблоны одним своим размером, а про содержание я вообще молчу. Шучу конечно, как раз о нём и пойдёт речь.

Гаргантюа и Пантагрюэля я читала на первом курсе, заинтересовала лекция по зарубежной литературе. Не дочитала, мучилась. Препод заранее предупредила, если не идёт - лучше отложить до срока. Срок ещё не подошёл, но я верю что придёт. А пока воспользуемся Бахтиным в качестве вазелина.

По существу:

Ключевое понятие - средневековая смеховая культура. Непонимание её сущности как раз и мешает должному восприятию произведения. Попробую в общих чертах раскрыть содержание понятия.

Средневековая смеховая культура замешана на карнавальной традиции, а это значит: праздник, маски, народное единство, полное устранение социальной иерархии (само собой на время карнавала), ликующее веселье. У карнавала нет зрителей, все люди неминуемо становятся участниками тотального лицедейства. Форма общения между людьми, речь приобретают невероятно свободные формы. Кстати, оказывается у европейского мата ноги растут именно из карнавальной традиции, правда носил он тогда несколько другую смысловую нагрузку. Приведёное в книге толкование посыла в жопу поразило меня до глубины души.

Смех Франсуа Рабле Бахтин определяет как гротескный реализм, уходящий корнями в средневековую смеховую традицию. С нашей колокольни прочувствовать это не представляется мне возможным, но попытаться представить очень даже интересно. Гаргантюа и Пантагрюэль поражает современного читателя нарочито потной физиологичностью. Герои не то что не изящны, они просто омерзительны до невероятного масштаба. Тупые ржущие пердящие обжоры и алкаши развратники. И вся книга об их похождениях. По ходу прочтения я воспринимала книгу не иначе как очень жёсткий стёб, только не понятно над чем. А оказалось что стёб есть, а предмета осмеяния как будто бы и нет вовсе. Просто такова народная культура, безвозвратно ушедшая в прошлое. И это не её недостаток, это просто объективная реальность. Юмор такой тонкий.

Современная культура изящна и статична, тела представляют из себя идеализированную законченность, а всё что символизирует движение жизни не эстетично. Средневековая культура акцентирована именно на движение. Роды, зачатие, смерть, поедание, опорожнение, все пограничные состояния живого - её достояние. Конец жизни символизирует её начало.

Ещё забыла сказать, средневековая культура амбивалентна, практически на каждый феномен своеобразный народный Asylum создаёт двойника - урода. Смеха ради. Так принято было.

Цитаты:

Леонардо да Винчи говорил: "Когда человек с радостным нетерпением ожидает нового дня, новой весны, нового года, то и не подозревает при этом, что тем самым он, в сущности, жаждет собственной смерти.".

"Среди знаменитых керченских терракотов, хранящихся в Эрмитаже, есть, между прочим, своеобразные фигуры беременных старух, безобразная старость и беременность которых гротескно подчеркнуты. Беременные старухи при этом смеются. Это очень характерный и выразительный гротеск. Он амбивалентен; это беременная смерть, рождающая смерть. В теле беременной старухи нет ничего завершенного, устойчиво-спокойного. В нем сочетаются старчески разлагающееся, уже деформированное тело и еще не сложившееся, зачатое тело новой жизни. Здесь жизнь показана в ее амбивалентном, внутренне противоречивом процессе. Здесь нет ничего готового; это сама незавершенность. И именно такова гротескная концепция тела."

Всё что смогла.

Философ, мыслитель и теоретик литературы Михаил Михайлович Бахтин постарался на славу. Этим томом нерадивого студента-филолога можно убить как морально, так и физически - в произвольном порядке.
Воистину, эта книга вызывает амбивалентные чувства, прежде всего потому, что амбивалентность произведения Рабле в целом и отдельных его образов исследователь упоминает 182 раза, на каждой третьей странице печатного текста!
Бахтин убийственно серьёзен, даже когда пишет о смеховой культуре. Обсуждая пикантную лексику, самые непристойные ругательства он прикрывает звёздочками. Поэтому его работа в целом напоминает научный трактат трезвенника-язвенника о пользе пьянства и разгульного образа жизни... Интеллигентные уши автора торчат, знаете ли, а брутальные простонародные гуляния он при этом подает под очень сладеньким соусом возрождения и обновления мира... И вот ещё что покоробило: Бахтин утверждает, что для понимания Рабле надо прочесть его так, как его читали современники, а сам настойчиво и неоднократно находит у Рабле классовую проблематику, то бишь читает его вполне в категориях своей эпохи. Из-за всех этих причин книга не особо понравилась: позиция Бахтина не вызывает доверия, он скучен и очень многословен, постоянно повторяет сам себя.
Но если сквозь эти словесные дебри добраться до сути, то там найдется именно то, что нужно: интерпретация отдельных фрагментов романа Рабле и выводы на тему того, что это было. А за этим я к Бахтину и обращалась.
Попытаюсь кратко резюмировать, что я узнала из этой книги о той загадочной книге...

Дальше...

1) Прологи к каждой части - стилизация под площадное слово, своеобразную средневековую рекламу, состоящую поровну из славословия и брани.
2) Слова "...чтоб вам не испражняться без порки, чтоб вам мочиться только на дыбе, чтоб возбуждаться вам только под ударами палок!" выражают бездарность и непродуктивность мрачных клеветников, которых можно заставить работать только побоями.
3) Эпизоды, в которых обделываются от страха, призваны снизить средневековую серьезность, проникнутую страхом и страданиями, и настроить мир на отважный позитив.
4) Скатофаг - пожиратель кала. Часто бывал персонажем античных комедий.
5) Ругательства создают атмосферу фамильярности и свободы (это тоже плюс).
6) Гиперболизация продуктов питания несет в себе положительный момент: мотив изобилия. Это же мотив господствует в сцене пира и рождения Гаргантюа.
7) Эпизод с затоплением Парижа мочой Гаргантюа - когда его проклинают уцелевшие, оказывается, они произносят клятвы, популярные среди разных слоев населения, и по этим бранным словам читатель должен определить состав толпы.
8) Эпизод, в котором корол Пикрохол меняет профессию - это изображение развенчания короля карнавала с его этапами: развенчание, переодевание, побои.
9) Свадебный барабан имел эротическое значение. Бить в него - совершать половой акт.
10) Избиения кляузников - уничтожение старого мира и старой правды с одновременным рождением нового. Кстати, таким же образом можно истолковать почти каждый эпизод. Снижение, переходящее в возрождение - лейтмотив у Бахтина наряду с амбивалентностью...
11) Избиение братом Жаном людей в монастырском винограднике - это изображение праздника сбора винограда.
12) Старый магистр, который просит вернуть колокола - образ Сорбонны, социально и идеологически устарелой.
13) Эпизод, в котором на даму мочились собаки - пародия на праздник тела господня.
14) Сакраментальные вопросы "Жениться или нет? Буду ли я рогат?" - реакции на громкий спор современников Рабле о природе женщины и о браке. Женщина у Рабле по природе своей плодородна, а поэтому враждебна старости и умиранию. Поэтому Панург будет рогат, как только состарится и не сможет оплодотворят жену. И в этом надо видеть великий гуманистический пафос (любопытно только, как жена умудрится не состариться?) Панург же упорно хочет жить вечно, притом молодым, в мрачные прогнозы он не верит.
15) Агеласт - человек, не умеющим смеяться и враждебно относящимся к смеху. Эпизод с Пошеямом, который не дал монастырские одеяния для представления. Он заслужил смерти за то, что был носителем тупой и злобной пиететной серьезности.
16) Даже тень от монастырской колокольни плодоносна - это не утверждение о распутности монахов. Колокольня - символ фала. Речь идет о стирании границ между телом и миром и о развенчании идеалов монастырской жизни.
17) Эпозод о постройке стены из половых органов - это не сатирическое осмеяние дешевизны парижских женщин. Это оптимистический гимн плодородию как самой продуктивной и могучей силе!
18) Превращение вещей в подтирки - их снижение и осмеяние, но так же обыкновенная инвентаризация, пересмотр имущества для переоценки ценностей. Инвентаризация ведет к обновлению мира.
19) Путешествия Пантагрюэля - круиз по преисподней, а также нечто по мотивам реальных путешествий того века.
20) Письмо Гаргантюа к Пантагрюэлю - гимн юности, молодости, а так же телесному бессмертию через возрождение в потомках.
21) Эпизод со словом "блудодей"- это хвалебная инвокация Панурга и бранная инвокация брата Жана.
22) Многие списки в романе - пародия на популярный жанр стихотворных произведений, состоящих из бессмысленных наборов слов. То же самое - две крышесносные судебные речи.
23) Многие образы Рабле в его время были политически актуальны, у него множество отсылок к современности.
И напоследок пара интересных цитат.

Пойти, что ли, поесть или помереть?..

Какая интересная мысль! А я-то в духе нашей циничной эпохи думала, что сказки заканчиваются свадьбой только потому, что после свадьбы - серые будни и ничего интересного не случается. А оно вон как: свадьба = зачатие, а значит, будут новые сказки...
Итог: в этой книге есть над чем подумать, но она очень утомляет.

Бахтин в современной культурологии – фигура культовая. А его «Рабле» - самая цитируемая книга, как только речь заходит о «карнавализации». Говорят, всякий уважающий себя гуманитарий должен это прочитать. Прочитал. Не ради «самоуважения», а ради интереса – что там такого гениального?

Первое и главное впечатление все время хотелось выразить словами: «экая же мерзость, этот ваш Рабле! А с ним и ….». Но лучше и «политкорректнее» это выразил, как вскоре обнаружилось, Алексей Федорович Лосев, назвавший реализм Рабле «эстетическим апофеозом всякой гадости и пакости», а его смех – «вполне сатанинским». Очень точно. Можно не продолжать. И все-таки добавлю несколько своих неполиткорректных штрихов.

1. Общий фон книги Рабле в представлении Бахтина – какой-то культ «низа»: испражнения, обливание мочой, забрасывание калом, обжорство, пьянство, садистская жестокость, ругательства и прочая гнусь. При чтении одних только его перечислительных «низовых» рядов (типа синонимов кала, классификаций подтирок, эпитетов непристойного «обращения») не покидает ощущение какой-то нездоровой одержимости, при которой автор (Рабле) изощряется в срамословии, будучи не в силах сдержать этого словесного извержения нечистот. Явно, породить столько чудовищ(ного) мог только ум человека, не просто далекого от Бога, но «питающийся» от совершенно противоположного источника. Но Бахтин, как «истинный интеллигент», всем этим не только не гнушается, но и с удовольствием (без особого стеснения) в этом копается. Более того – он придает этому смраду «высокие» начала, приписывая «позитив» – карнавальное «обновление», народное «возрождение» и проч. «Обновление», пардон, до чего, до какого «нового» состояния? И «возрождение» в каком смысле? – умерли, потопленные в моче (образ из книги), но перегнившим телом дали «соки» земле? (примерно такие «интертрепации»).

2. Итак, всему злу у Бахтина находится две «индульгенции»: «народность» и «карнавальность». Народность прямо-таки сакральна – если что-то «от народа», то это по умолчанию не может быть «плохо». Народ у Бахтина – мерило, последняя инстанция, критерий истины для всякой системы ценностей. Народ всегда противопоставлен «официальной власти», всегда «умнее» ее, у него «космическая» вневременная «историческая мудрость». И каким же тогда чудовищем предстает этот европейский «народ», если верить Рабле и Бахтину, – от массового забрасывания друг друга калом и обливанием («целебной») мочой до зверского растерзания представителя «официальной власти»! А «карнавальность» всюду «амбивалентна», т.е. читаем «смерть», должны подразумевать «рождение», читаем о кощунстве, должны думать о «духовном обновлении» и т.п. Что-то это напоминает…

3. Кстати, упомянутому выше растерзанию подвергается не «простой» представитель власти, а хранитель сакрального – епископского облачения, отказавшийся выдать его для шутовского действа. Мало того, что в буквальном смысле растерзание на куски Пошеяма описывается с натуралистическими подробностями (что характерно для всего романа), так еще автор сопровождает это всеобщим «карнавальным ликованием», не скрывая своего злорадства: «отвратительная для Рабле тупая и злобная пиететная серьезность, боящаяся сделать священное одеяние предметом зрелища и игры». «Злоба»-то там в чем? – в том, что не позволил совершиться кощунству? Вот у мучителей – у них злоба, причем злоба садистско-изуверская, так как вся эта расправа для них, по словам Бахтина, – «веселая игра, и потому она неприкосновенна» (индульгенция карнавала). Разорвали на куски и поглумились – сам, мол, виноват (Пошеям), покусился на «святое», на «народный» карнавал! Странно, почему поклонники Бахтина не считают «веселой игрой» гонения большевиками их кумира, а уж те-то считали себя истинно «народной властью»…

4. В этой сцене, видимо, ключ к пониманию Рабле. Он ненавидит все святое, что связано с христианством, но при этом «освящает» все, что связано с преисподней. Именно так (это признание Бахтина): «весь раблезианский мир, как в его целом, так и в каждой детали, устремлен в преисподнюю – земную и телесную». Надо отдать должное, Бахтин неоднократно проговаривается об источнике «вдохновения» Рабле, упоминая демонов (от черта Пантагрюэля до дьяблерий-сатурналий как пред-образов карнавала), язычество, гностицизм, не всегда употребляя сами термины.

5. И еще у Рабле-Бахтина можно найти достаточно «ключей» к пониманию европейской ментальности: от садистской жестокости сказок и мультфильмов до паталогического лицемерия («наивного мессианства»). Нутро либерализма с его готовностью растерзать всякого «врага свободы», «освятив» это растерзание карнавальным смехом, тоже вполне откровенно раскрыто.

6. Ну и особое «дно» в Приложении – попытка Бахтина поставить в один ряд с Рабле нашего Гоголя! Но здесь настолько «шито белыми» нитками, так «натужно» это стремление расслышать в тонком смехе Гоголя утробный «гогот» Рабле, что нечего даже обсуждать.

Вот такой постмодернисткий «перформанс» – «гадость и пакость» (А.Ф.Лосев), возведенные в «высокое искусство» посредством игры понятиями «народность», «амбивалентность», «карнавал». Надо бы еще почитать, что там Бахтин с «эстетикой Достоевского» сотворил, да как-то больше не хочется…