• Беспременно его выдерут, ваше благородие, - ответил денщик убежденным тоном. - Да как же его не драть, когда он у солдата последние голенища тащит? Солдат - человек богу обреченный... Где же это видано, чтобы у своего брата последние голенища воровать? Скаж-жите пожалуйста!..

• Ша-ай! На кра-а...

• ...ул!..

• Адъютант, прочтите приговор полкового суда, - произнес батальонный своим твердым, ясным голосом.

• Полковой суд N-ского пехотного полка в составе председателя, подполковника N., и членов такого-то и такого-то...

• Ваше высокоблагородие, ведут этого самого татарчонка.

• Вот у нас в бурсе так действительно драли. Хочешь не хочешь, бывало, а в субботу снимай штаны! Так и говорили: "Правда твоя, миленький, правда, - а ну-ка ложись..." Коли виноват - в наказание, а не виноват - в поощрение.
• Ну, этому сильно, должно быть, достанется, - вставил батальонный командир, - солдаты воровства не прощают.

• Ну, послушай, голубчик, говори правду, украл ты или не украл эти голенища?

• Украл голенища.
• И тридцать семь копеек украл?
• Тридцать семь копеек украл.

• Ну, Байгузин, я же тебя как человек прошу. Ну, просто, как человек, а не как начальник. Начальник йок. Понимаешь? У тебя отец-то есть? А? Может быть, и инай есть? - прибавил он, вспомнив случайно, что по-татарски мать - инай.

• Инай есть.

• Фамилии! - обратился к ним офицер.

• Скажи ему по-татарски, чтобы он назвал свою фамилию, - приказал Козловский переводчику.

• Мухамет Байгузин.
• Точно так, ваше благородие, Мухамет Байгузин, - доложил переводчик.
• Спроси его, взял он у Есипаки голенища?

• Не хочет говорить, - объяснил переводчик.

• Так ты не знаешь, кто украл у молодого солдата Есипаки голенища?

• А может быть, это Байгузин сделал?
• Точно так, ваше благородие! - закричал Пискун радостным и уверенным голосом.
• Почему же ты так думаешь?
• Не могу знать, ваше благородие.
• Так ты, может быть, и не видал вовсе, как он крал-то?
• Никак нет, не видал. А когда солдаты пошли на ужин, то он все около нар вертелся. Я его спросил: "Чего ты здесь околачиваешься?" А он говорит: "Я хлеб свой ищу".
• Значит, ты самой кражи не видал?
• Не видал, ваше благородие.
• Да, может быть, кто-нибудь еще, кроме Байгузина, там был? Может быть, это вовсе и не он украл?
• Точно так, ваше благородие.

"Остальные цветы после своей роскошной любви и чрезмерного обильного летнего материнства тихо осыпали на землю бесчисленные семена будущей жизни".

"...нет, я только думаю, что нам, северянам, никогда не понять прелести моря. Я люблю лес— Благодарю за сравнение, — засмеялась Вера, — нет, я только думаю, что нам, северянам, никогда не понять прелести моря. Я люблю лес. Помнишь лес у нас в Егоровском?.. Разве может он когда-нибудь прискучить? Сосны!.. А какие мхи!.. А мухоморы! Точно из красного атласа и вышиты белым бисером. Тишина такая... прохлада".

"А раз ее нет, женщины мстят.
Пройдет еще лет тридцать... я не увижу, но ты, может быть, увидишь, Верочка. Помяни мое слово, что лет через тридцать женщины займут в мире неслыханную власть. Они будут одеваться, как индийские идолы. Они будут попирать нас, мужчин, как презренных, низкопоклонных рабов. Их сумасбродные прихоти и капризы станут для нас мучительными законами. И все оттого, что мы целыми поколениями не умели преклоняться и благоговеть перед любовью. Это будет месть. Знаешь закон: сила действия равна силе противодействия".

• Отчего ты не хочешь отвечать? - спросил подпоручик, остановившись перед солдатиком.

• Ну, чего же ты молчишь, братец? Вот про тебя говорят, что ты взял голенища. Так, может быть, это и не ты вовсе? А? Ну, говори же, взял ты или нет? А?