У великих истоков

7 сентября в Томск из Тюмени и Тобольска прибыли 4 баржи: «Волхов», «Белая», «Вера» и «№ 4». В дороге они находились недель пять. Врачей на баржи пригласили, когда в дело вмешался американский Красный Крест, так как прибывшие баржи стали буквально кладбищами и очагами заразы для всего города. Сколько человек и кто там находился, установить невозможно, так как именных списков не велось, но при приемке значилось 10000. При первом осмотре барж, по данным администрации, там находилось до 3500 человек, а 14-го, приступив к работе, сделали подсчет — оказалось 1800 человек. Баржи все текут, а на некоторых, как, например, на «Белой», в носовом люке на полу грудой брошены умирающие и больные, почти наполовину в воде. Медицинской помощи никакой. Все население сбито в ужасающей тесноте; люки — единственный приток воздуха и света — забивались гвоздями и не открывались несколько дней. Другой пищи, кроме куска хлеба, заключенные не получали ни разу.

— Да что тут долго говорить! Расстрелять, братва!.. — торопит Клименко.
Надо выиграть время:
— Так не пойдет! Выведи на перрон, скажи всему отряду, за что расстреливаешь, а потом по чести выстрой товарищей, дай команду… Из-за угла действуют только предатели!
— Ее правда! Расстреливать надо прилюдно! — загомонили матросы.
Делать нечего. Клименко чувствует, что сам держится на острие ножа:
— Ладно, ступай…
Я вижу, матросам не по себе. Многие недавно бились рядом. И когда Клименко пытается подтолкнуть меня прикладом, перед его носом помахивают бомбами.
— Снимай с нее, братва, сапоги! — пытается Клименко приблизить развязку.
Я сама стаскиваю сапоги и швыряю ему прямо в лицо.
Этот жест явно понравился матросам. Но мне уже было все безразлично.