Первая любовь

Октябрина Михайловна говорит, что у детей проблемы с родителями оттого, что дети не успевают застать своих родителей в нормальном возрасте. Пока те еще не стали такими, как сейчас. В этом заключается драма. Так говорит Октябрина Михайловна. А раньше они были нормальные.

Готовя самые тяжкие испытания, жизнь, способна предварительно парализовать волю тех, кто мог бы что-то предотвратить.

– Ты что, не видишь современную молодежь? – зло спросила Вера. – Им же на все плевать. Они готовы отдаваться на глазах у всех!
– Молодежь во все времена одинакова! А первый признак старости, Веруня, брюзжание на ее счет.

Все бабы нынче – мужики. И только тогда им на свете хорошо, покойно и уверенно, когда они мужики на сто процентов!

Все влюблённые во все времена мучились. Такая у Господа Бога хорошая традиция.

Их школьная медсестра была невероятно оптимистичной женщиной. После общения с ней радуешься, что у тебя две ноги, а не одна, что ещё способен жевать и глотать и владеешь грудной клеткой- крепкой, костяной.

...от любви можно помолодеть на десять лет и постареть на двадцать.

– Заочно я окончу что-нибудь филологическое, чтобы правильно воспитывать наших малышей…

– Зачем?

– Надо! Я буду рассказывать им не про курочку Рябу, а древние легенды, сказы, в детстве это легко усваивается.

– Когда ты это все придумала?

– Ничего я сама придумать не могу. Мамина приятельница так воспитывала своего сына.

– Ну и что?

– Не смейся, жуткий вырос подонок… Но ведь литература тут ни при чем?..

– Надо было курочку Рябу…

– Я знать этого не хочу! – закричала Вера. – Десятый класс на носу. Вот о чем надо думать!

– Ты тривиальна, мама, как шлагбаум.

– Почему шлагбаум? – растерялась Вера.

– Ну табуретка… Сама подскажи мне пример тривиальности…

«Надо пойти и посмотреть в словаре, что такое „тривиальный“, – подумала Вера. – Я забыла значение этого слова. А может, не знала?.

– Татьяна Николаевна! А как проверить – не был ли Шекспир трепачом? Я к чему… Современное искусство о любви – такая брехня, что, если представить, что оно останется жить на пятьсот лет…

– Не останется, – сказал Сашка. – Не переживай.

– Теперь любовь только пополам с лесоповалом, выполнением норм, общественной работой…

…Читай! Это всегда наверняка интересней – первоисточник, не искажённый чужим глупым голосом.

Любовь сама по себе целый мир. Должна быть такой, во всяком случае.

Таню убила Верина родня. Убила их всепоглощающая уверенность в правильности своей жизни и своего предназначения. То есть ни грамма сомнения ни в чем! Даже безвременные смерти и потери в их родне воспринимались как нечто исключительно закономерное. Кто умер – тому надо было умереть. Кто жив – тому надо жить.

– Она меня домой провожает…

– Ты серьезно?

– Идет рядом, как конвоир.

– И что?

– Я не умею разговаривать с неживой природой.

– Но она? Что она?

– Юлька! Я иду и думаю о тебе. Она мне не мешает…

В больнице удобно плакать над самим собой. В больнице слезы выглядят естественно...

– Я женюсь, – позвонил он ей недавно. – Скажи мне на это что-нибудь умное.

– Поздравляю, – ответила Таня. – Дай тебе бог…

– Бог! – закричал Миша. – Запомни! Он ничего никому не дает. Он только отбирает. Ты просто нашла гениальную фразу, чтобы убедить меня: у нас бы с тобой все равно ничего не вышло…

Она положила трубку. Телефон трезвонил, и его назойливость обещала какое-то спасение, какой-то выход. Можно было откликнуться. Можно было сказать: «Приезжай. Бога нет. Я есть… Ты есть… Мы есть…»

– Правильно, любовь моя. Такова реальность. Работа проедает насквозь. Но я без нее не могу. Как врач, я раз во сто выше Чехова… Но в остальном – избавь меня от этого сравнения. Избавь меня от веры в красоту человечества. Оно больное. Констатирую как доктор. И я его лекарю. От всей души, как говорят…

– Сколько в тебе кровей? – спросила Юлька.

– Одна единая неделимая русская, – торжественно ответил Роман.

– Ты вряд ли будешь гениальным, – серьезно сказала Юлька. – У меня гораздо больше шансов. У меня тоже преимущественно русская, но слегка разбавленная.