Собор Парижской Богоматери

Инстинкт объединяет женщин гораздо быстрее, нежели разум - мужчин. перед ними появляется противник; это почувствовали все и сразу сплотились. Капли вина достаточно, чтобы окрасить целый стакан воды; чтобы испортить настроение целому собранию хорошеньких женщин, достаточно появления более красивой, в особенности если в их общении всего лишь один мужчина

Первым последствием такого умственного склада было то, что Квазимодо не мог здраво смотреть на вещи. Он был почти лишен способности непосредственного их восприятия. Внешний мир казался ему гораздо более отдаленным, чем нам.

– В самом деле, – слегка приосаниваясь, ответил поэт, – то есть нас двое: Жеан Маршан, который напилил досок и сколотил театральные подмостки, и я, который написал пьесу. Мое имя – Пьер Гренгуар. Едва ли сам автор «Сида» с большей гордостью произнес бы: «Пьер Корнель».

Гренгуар подскочил, подобно человеку, у которого задели открытую рану. – Черт побери эту тупоголовую дуру! – пробормотал он сквозь зубы. С этой минуты Жискета сильно потеряла в его мнении.

– Дозволит ли ваше высокопреосвященство этим бездельникам продолжать свою комедию? – спросил судья. – Продолжайте, продолжайте, – ответил кардинал, – мне все равно. Я тем временем почитаю требник.

– Да это столпотворение вавилонское! – воскликнул он и бросился бежать. Побежал слепец. Побежал паралитик. Побежал и безногий.

Но, к счастью, Вольтер написал «Кандида» и остался среди длинной вереницы людей, сменявших друг друга в бесконечном ряду поколений, непревзойденным мастером дьявольского смеха.

Казалось, что Квазимодо вливал жизнь в это необъятное здание. Он был вездесущ; как бы размножившись, он одновременно присутствовал в каждой точке храма.

Отныне книга зодчества не принадлежит больше духовенству, религии и Риму; она во власти фантазии, поэзии и народа.

Он становился все более серьезным ученым и вместе с тем, что вполне последовательно, – все более суровым священником и все более печальным человеком.

– Умереть! – воскликнул влюбленный капитан. – Что вы говорите, прелестный мой ангел! Теперь-то и надо жить, клянусь Юпитером! Умереть в самом начале такого удовольствия. Клянусь рогами сатаны, все это ерунда! Дело не в этом! Послушайте, моя дорогая Симиляр… Эсменарда… Простите, но у вас такое басурманское имя, что я никак не могу с ним сладить. Оно как густой кустарник, в котором я каждый раз застреваю.

– Женщина по имени Фалурдель, – величественно спросил председатель, – имеете вы еще что-нибудь сообщить правосудию? – Нет, государь мой, – ответила старуха, – разве только то, что в протоколе мой дом назвали покосившейся вонючей лачугой, а это слишком уж обидно.

О, с каким удовольствием я утопился бы, не будь вода такой холодной! И он принял отчаянное решение. Раз не в его власти избежать папы шутов, флажков Жеана Фурбо, майского деревца, факелов и петард, так не лучше ли пробраться к самому средоточию праздника и пойти на Гревскую площадь.

– Где я? – спросил поэт, ужаснувшись. – Во Дворе чудес, – ответил нагнавший его четвертый призрак. – Клянусь душой, это правда! – воскликнул Гренгуар. – Ибо я вижу, что слепые прозревают, а безногие бегают, но где же Спаситель?

Любая непристойность считалась сегодня законной и священной.

Была ли эта юная девушка человеческим существом, феей или ангелом, этого Гренгуар, сей философ-скептик, сей иронический поэт, сразу определить не мог, настолько был он очарован ослепительным видением.

Впрочем, философия была сейчас его единственным прибежищем, ибо ему негде было переночевать.

Брат, – произнес тогда цыганский король, возложив на их головы свои руки, – она твоя жена. Сестра, он твой муж. На четыре года. Ступайте.

На челе этого старейшего патриарха наших соборов рядом с морщиной неизменно видишь шрам. Tempus edax, homo edacior, что я охотно перевел бы таким образом: «Время слепо, а человек невежествен».