Список Шиндлера

Не так уж сложно показать зло, особенно если оно пронизывает сюжет насквозь, хотя порой и добро может одержать верх - с помощью таких трудно учитываемых факторов, как достоинство и самоуважение. Врожденные человеческие пороки всегда привлекают основное внимание повествователя, врожденная порочность человеческой натуры является питательной средой для историка.
Но, когда собираешься писать о человеческих добродетелях, сталкиваешься с трудностями.
"Добродетель", по сути, понятие столь скользкое, что возникает необходимость в объяснения его смысла.

Будь Плачув в самом деле индустриальным районом, он бы серьезно разочаровал любого серьезного наблюдателя. Амон, Бош, Лео, Йон, Иозеф Нейшел и другие - все считали его образцовым на том основании, что он обогащал их. Они испытали бы потрясение, довелись им узнать, что одна из причин, по которой их лавочка продолжала существовать, было нежелание инструкции по делам армии разрушать экономическое чудо, которое они создали.

На деле - единственным экономическим чудом, связанным с Плачувом, было личное благословение Амона и его клики. Любой непредвзятый человек искренне удивился бы: почему в мастерские Плачува поступали военные контакты, если в них стояло убогое, старое оборудование? Но один из заключенных, умный сионист из Плачува, убеждал таких людей со стороны, как Оскар и Мадритч, в финансовой выгоде таких контактов, а те, в свою очередь, оказывали давление на Инспекторат. Оскар был готов убивать время с офицерами по закупкам из Инспекции по делам вооруженных сил генерала Шиндлера, потому что был уверен: голод и показательные казни в Плачуве все же лучше, чем гарантированное поголовное уничтожение в Аушвице и Бельзеце. В военном министерстве корчили гримасы и говорили: "Да бросьте, Оскар! Неужели вы серьезно? Что они там могут производить?!" Но все же находили какие-то контакты для лагеря Амона Гета: заказывали то лопаты, которые производились из металлолома, собранного на заводском дворе фабрики Шиндлера на Липовой, то дымовые трубы, гнутые из обрезков жести. Однако предполагала гать, что вермахт постоянно будет заказывать лопаты и черенки к ним, было бы глупо. Многие друзья Оскара Шиндлера из состава Инспекториата вполне осознавали смысл своих действий - продление существования лагеря рабского труда в Плачуве равнялось продление существование лагеря рабского труда в Плачуве равнялось продлению жизни населявших его рабов. Кое-кто из них был возмущен тем, каким жуликом является Гет, им претило сибаритское существование Амона на лоне природы и на фоне умирающих.

Боско ушел в лес, а Шиндлер разлагал нацистскую систему изнутри - взятки и подарки. Оба они делали, что могли: один с оружием в руках, другой - пуская в ход личность и товары. Кто-то сказал, что, если даже Оскара и внесут в сонм мучеников, это произойдет по чистому недоразумению. Но существуют люди, которые до сих пор могут дышать и жить: Вольфейлеры, братья Данцигеры, Ламус и другие - они живы, потому что Шиндлер не боялся действовать.

И лишь его усилиями на "Эмалии" продолжал существовать лагерь, в котором тысяча людей день за днем находила спасение. Здесь никто не подвергался избиениям, а суп был достаточно сытным, чтобы можно было работать и жить.

Боско и Шиндлер были равны в одном: оба испытывали отвращение к нацистам, хотя, когда Боско, оставив форму на вешалке в Подгоже, уходил в лес к партизанам, Оскар, нацепив броский партийный значок, ехал с грузом отличного коньяка в гости к сумасшедшему Амону Гету в Плачув.

Следующими были братья Данцигеры, в одну из пятниц случайно поломавшие пресс. Донельзя смущенные, ребята смотрели честными местечковыми глазами на машину, которая остановилась с громким треском. Герр директор находился в отлучке, и этим воспользовался кто-то из заводских стукачей: он сообщил о Данцигерах администрации Плачува. Братьев забрали с "Эмалии", и было оповещено, что на вечерней перекличке их повесят на аппельплаце в Плачуве: "Обитатели Плачува станут свидетелями казни двух саботажников". Данцигерам, ждавшим казни, оставалось только уповать на своего иудейского бога.

Шиндлер вернулся из деловой поездки в Сосновец только к тем часам дня в субботу - за три часа до казни. Сообщение о приговоре уже лежало у него на столе.

Он сразу же помчался в Плачув, прихватив с собой коньяк и несколько вязок сосисок. Припарковавшись около административного корпуса, он нашел Гета в его кабинете и выразил удовлетворение тем, что не пришлось открывать коменданта от послеобеденного сна. Никто не знал, какая сделка состоялась затем в кабинете Гета, этого ближайшего родственника Торквемады, - в кабинете, в стенку которого был вделан рым-болт: к нему привязывали заключенных во время экзекуций, в ходе которых они получали Амоново "научение". Но, конечно же, Амон не удовлетворился только коньяком и сосисками. Это ясно, хотя бы потому, что его возмущение из-за поломки принадлежавшего рейху пресса после посиделок с Шиндлером исчезло, и в шесть вечера, когда должна была состояться казнь, братья Данцигеры, разместившиеся на бархатных сиденьях лимузина Шиндлера, вернулись в столь желанную им скученность "Эмалии".

Точно так же, как из Польши, евреев сгоняли в Плачув и с восторга, из Чехословакии, пока на западе - в Аушвице -Биркенау и Гросс-Розене - для них готовили новые приемные пункты. Иногда население лагеря разрасталось до тридцати пяти тысяч человек, и на аппельплаце яблоку было негде упасть. По этой причине Амон частенько "прореживал" ряды старажилов, чтобы освободить пространство для новоприбывших. Шиндлеру был известен "эффективный метод" комендант: тот просто приходил в учреждение или цех, выстраивал людей в две шеренги и одну из них выгонял наружу. Там их забирали и отводили в австрийский форт, где происходили расстрелы, на станцию Краков-Плачув - с тем же исходом, или, как это было принято осенью 1943-го, - на железнодорожные пути, прямо к стенке бараков СС.