Темные аллеи

– А вы сколько дадите?
– Рубль за любовь, рубль на булавки.

Дети так же внимательны и любопытны к новым лицам, как собаки к незнакомым собакам.

– Но что значит сердце ушло из рук?
– А это значит, что человек влюбился. Вот как я в вас.
– Похоже, что и вы сказали уму: прощай.

Он приехал в феврале – когда она уже совсем похоронила в себе всякую надежду увидать его хоть еще один раз в жизни.

Это было очень страшно, но тем слаще.

Эта близость, обоюдная, совершилась и уже ничем в мире расторгнута быть не может.

В ту далекую пору он тратил себя особенно безрассудно, жизнь вел скитальческую, имел много случайных любовных встреч и связей – и как к случайной отнесся и к связи с ней…

Он поцеловал ее холодную ручку с той любовью, что остается где-то в сердце на всю жизнь.

– Не успеешь оглянуться, как жизнь пройдет!
– Ну, до этого еще далеко.
– Увы, недалеко! А я еще ничего, ничего не испытала в жизни

К удивлению своему, он ночью понял, что уже хотел ее. Почему? По привычке дорожного влечения к случайным и неизвестным спутницам?

– Вот чеченца-то я и жду!
– Пойдем лучше водку пить и уху есть!

– Что ж вы так заспались, ангел мой, – Добрые люди уже завтракают.
– Все мечтала!

И когда вот так смотришь на все это, как же не верить, что есть рай, ангелы, божий престол…

– Ну да, это понятно. Мопассан всем женщинам нравится. У него все о любви.
– А что же может быть лучше любви?

Бывают же такие женщины! И что можно отдать за любовь такой женщины! И как же это при такой красоте катать стариков и старух в креслах на колесиках!

– А что ж вы свою живопись забросили?
– Вот-вот и совсем заброшу. Убедилась в своей бездарности.

Да и у меня все умерли; и не только родные, но и многие, многие, с кем я, в дружбе или приятельстве, начинал жизнь, давно ли начинали и они, уверенные, что ей и конца не будет, а все началось, протекло и завершилось на моих глазах, – так быстро и на моих глазах.

Я все-таки не решился дойти до вашего дома. И он, верно, не изменился, но тем страшнее увидать его.

Я помедлил у ворот, хотел вызвать в себе грусть, жалость воспоминаний – и не мог: да, входил в эти ворота сперва стриженный под гребенку первоклассник в новеньком синем картузе с серебряными пальмочками над козырьком и в новой шинельке с серебряными пуговицами, потом худой юноша в серой куртке и в щегольских панталонах со штрипками; но разве это я?