Кардинал

— Хорошо. Ненавижу домыслы. Никогда попусту не притворяйся осведомленным. Незачем отнимать у меня время дурацкими уловками, тем более что я не вижу ничего плохого в старом добром невежестве. Тот, кто строит из себя всезнайку, никогда ничему не научится.

Главное не то, кем начинаешь, а то, кем в итоге становишься.

Однажды, глянув в зеркало поутру, я вообще не обнаружу там ничего человеческого. Тогда я пойму, что путь завершен. Я на вершине мира.

Гангстер, бизнесмен, политик, господь бог — нормальный карьерный рост…

Если Кардинал ущипнет себя за задницу, на стенах города проступят синяки. Так тесно они связаны — город и Кардинал. Как сиамские близнецы, у которых на двоих одна черная порочная душа.

Там, где начинались владения Кардинала, полномочия дьявола заканчивались.

Я так долго прожил в большом городе, что успел позабыть о таких тихих местечках - о городках, где поутру не тянутся по домам уличные шлюхи, ночные рабочие, гангстеры и клубная молодежь, где вой полицейских сирен не разрывает тишину в любое время дня и ночи. Я смотрел, как дрожит над горизонтом восходящее солнце, и мне делалось не по себе. Тишина пугала. Отталкивала.

— Она может стать счастливой. В ее счастье нет места для вас, но это ведь не страшно, правда? Вас это не должно беспокоить. Ее возвращение было бы сладким, как глазурь на торте, однако ведь сам торт — то есть ее счастье — главнее?
— Да, — тихо откликнулся Кардинал.
— А счастье ей подарил я.

Он выстроил вбежавших гвардейцев вдоль стены, как испокон веков выстраивали расстрельную команду.

Думаю, обезьяна стала человеком, только когда увернулась от объятий Морфея. Чего добилось бы человечество, тратя по шестнадцать часов на сон? Так бы и жили дикарями до сих пор, потому что если так ненадолго просыпаться, то ничего изобрести не успеешь.

Я здесь уже так давно, что иногда кажется, будто Землю так и создали — отгороженную стеклом.

С фильмами все понятно. Они не заставят страдать. В отличие от реальности.

Если я занимаюсь злодейскими делами, это еще не делает меня злодеем. По крайней мере, не отъявленным.

В первых раундах я ей поддался, как принято у взрослых, садящихся играть с детьми, но когда решил, что надо уже отыгрываться, — не смог. Она все просчитывала на раз, обладая к тому же зорким глазом и молниеносной реакцией.

К предстоящей встрече мы с Адрианом одевались у меня в номере в «Скайлайте». В начале недели нам как раз сшили новые костюмы, в них мы и облачились.
— Чувствую себя сутенером каким-то, — пожаловался Адриан.
— Ты только выглядишь сутенером, — утешил я.

— А что, если он на меня нападет? Может такое быть?
Форд пожал плечами:
— Он понимает, что тогда мы его достанем. Но ведь он чокнутый кубино-ирландец. Как тут угадаешь?

— Джонни взбрыкнет, когда тебя увидит, — предупредил Тассо. — Он-то рассчитывал на мою персону и иметь дело с желторотиком не захочет. Может разбушеваться.
— И сильно? — обеспокоился я. Я мало чего на свете боялся, но разъяренный Джонни Грейс, пожалуй, мог претендовать на верхние строчки в списке.
Форд улыбнулся:
— Парень, ты думаешь, я бы стал тебя посылать туда, где действительно грозит опасность?
— За милую душу, — надулся я.

Подозрения-то есть, но что с них толку.

— Правильно мыслишь.
— Кардинал, видимо, тоже так считает, — похвастался я, — а он никогда не ошибается.
— Еще как ошибается, — возразил Форд, — и нередко. Но кто ему скажет?