Отчаянная осень

Уйду! Уйду! – скороговоркой ответила ей Лена. – Я просто хочу тебе сказать... Есть вещи главные и неглавные. Главные – это здоровье, дружба, работа, любовь, родители, дети... А неприятности, двойки, ссоры – это не главное... На тебе лица нет, а ты подумай – из-за чего? Стоит это того или нет?

Любовь и человека, думала Оксана Михайловна, надо рассматривать отдельно.

– До умопомрачения ни к чему, а так – очень хорошо, – сказал Саша. – Все красивые – замечательно.

– Поехали дальше, – засмеялась Марта. – Все теперь Мальвины, и ты тоже красивый человек. Но тебе нужна одна, всего одна. Выбрать по внешности совершенно невозможно, потому что – повторяю, дурачок! – все Мальвины.

«Лена! – тихо закричала она. – Не играйте в любимицу народов! Это дешево!»

Она рвала с прошлым решительно, бесповоротно, она поставила на нем крест в виде повязки санитара, и теперь никто, ну ни один человек не мог пройти сквозь нее, если представление о чистоте у него не соответствовало Шуркиным представлениям.

Как ты не понимаешь, что рассказ о любви – он почти всегда и о ненависти.

Она высыпала картошку в ящик, подняла пыль со дна, но эта пыль была ей кстати, как и непорядок в комнате, и грязные руки, которые она не торопилась мыть, а стояла, растопырив пальцы, – чумичка, а не девочка.

«Мой опыт, – подумала Оксана Михайловна, – уникален тем, что я ни на грамм не потеряла себя... Я же знаю, как это обычно бывает с женщинами. Они выходят из своих романов, как собаки из драки... Этой глупой, растерявшейся девочке надо объяснять все по капле... Инъекционно... Такой девочке – и потерять себя?!»

Он объяснил: стерилизованному. Освобожденному от женского начала. Дети тут ни при чем. Стерилизация произошла на уровне души. Это хуже.

– Представь, – сказала ему Марта, – что перед появлением на свет у человека есть право выбрать себе внешность... Ну, как пальто купить... И вот каждый ищет себе лицо получше, потому что найди дурака не то что стать добровольно уродом, даже просто обыкновенным. И вот и стали все красивые до умопомрачения.

В следующий раз, что бы ни говорила Оксана, я напишу: «Вход свободный. Выход во все окна и двери». И все распахну. У человека должна быть свобода выбора.

Сейчас Саша читал Толстого... Программное он прочел еще в девятом, теперь взялся за другое. Саше мучительно жалко его героев. И Пьера, и Протасова, и даже Левина... А Анну больше всех... Все одинокие, все, в сущности, непонятые...

Котлован хорошо рыть вместе, дом строить, рыбу сетью ловить, а думать хорошо в одиночку.

Но надо было самой попасть в любовницы, чтобы не то что понять, просто узнать.

Слетала в бездну – и как новенькая.

Он приготовил шутку: «А я думал, пожар в каком-нибудь роддоме... И рванул за тобой... Не люблю, когда горят, хоть большие, хоть маленькие». Но он ничего не сказал, потому что увидел: беда или что-то еще все-таки случилось. И он смотрел на всех и на каждого, стараясь понять, что.

Он полюбил ходить на реку, и в лес, и в горы, предпочитая одинокие прогулки. На природе думалось так же хорошо, как во время представления. И ответы на разные вопросы приходили ясные, простые...

И пили чай. Но это был просто чай, и ничего больше. Саша с Майкой возился, показывал ей какие-то фокусы, а вот Мишка Иру обожал – прилюдно, или, как сказала мама, «привсехно». Ему было наплевать на других, он просто затопил квартиру своим поклонением, им можно было захлебнуться.